Люшенька подарила мне третьего дня изданный в Дрездене альбом французских импрессионистов. И я понемногу перестаю любить Репина. Это очень огорчает меня. Ведь сейчас выходят и в Детгизе и в «Советском писателе» мои воспоминания о нем.
Был у меня Заболоцкий. Специально приехал, чтобы подарить мне два тома своих переводов с грузинского. Все тот же: молчаливый, милый, замкнутый. Говорит, что хочет купить дачу.
А давно ли он приехал из Караганды, не имея где преклонить голову, и ночевал то у Андроникова, то у Степанова в их каморках.
Сегодня были у меня: Оля Грудцова, Наташа Тренева; мы сидели и читали переводы Заболоцкого из Важа Пшавелы и Гурами- швили, когда пришли Пастернак, Андроников, — и позже Лида. Пастернак — трагический — с перекошенным ртом, без галстуха, рассказал, что сегодня он получил письмо из Вильны по-немецки, где сказано:
«Когда вы слушаете, как наёмные убийцы из “Голоса Америки” хвалят ваш роман, вы должны сгореть со стыда».
1958 Я романа «Доктор Живаго» не читал (целиком),
но Лида говорит, что в нем много плохих мест.
Но сам он производит впечатление гения: обнаженные нервы, неблагополучный и гибельный.
Говорил о Рабиндранат Тагоре — его запросили из Индии, что он думает об этом поэте, — а он терпеть его не может, так как в нем нет той «плотности», в которой сущность искусства.
Взял у меня Фолкнера «Love in August»*.
Сегодня он первый раз после больницы был в городе — купил подарки сестрам и врачам этой лечебницы.
Андроников очень хвалит мою книгу «Люди и книги». Должно быть, в ней есть кое-какие достоинства, но мне бросаются в глаза одни недостатки.
24/IV. Коля сообщил, что в «Советском писателе» будут издавать мою книгу «Мастерство Некрасова».
29 апреля. Я в Загородной больнице Кремля. Палата роскошная, но для меня неудобная. Познакомился с хирургом Ник. Ник. Куном, милейшим сыном Бела Куна, братом Агнессы. По соседству со мной палата, где лежит Федор Гладков. Он несколько раз хотел навестить меня. Я не мог принять его. Сейчас зашел к нему и ужаснулся. Болезнь искромсала его до неузнаваемости. Последний раз я видел его на Втором съезде писателей, когда он выступил против Шолохова. По его словам, с этого времени и началась его болезнь. Он, по его словам, не готовился к съезду и не думал выступать на нем. Но позвонил Суслов: «вы должны дать Шолохову отпор». Он выступил, страшно волнуясь. На следующее утро ему позвонили: «вашим выступлением вполне удовлетворены, вы должны провести последнее заседание… »
И сказать речь?
Непременно.
Это его и доконало, по его словам. После его выступления против Шолохова он стал получать десятки анонимных писем — ругательных и угрожающих — «Ты против Шолохова, значит, ты — за жидов, и мы тебя уничтожим!»
Говоря это, Гладков весь дрожит, по щекам текут у него слезы — и кажется, что он в предсмертной прострации.
После съезда я потерял всякую охоту (и способность) писать. Ну его к черту. Вы посмотрите на народ. Ведь прежде были устои, такие или сякие, а были, а теперь — пьянство, разгул, воровство. А высшие власти…
Тут он страшно закашлялся. Из дальнейших слов 1958
выяснилось, что в поезде, когда он ехал в Саратов к избирателям (его наметили кандидатом в депутаты Верховного Совета), с ним приключился инфаркт — и с тех пор он держится только инъекциями, новокаином — и мыкается по больницам.
30 апреля. Гладков вызвал меня на прогулку. Мы гуляли часа полтора. Он — это его стиль! — рассказывал с возмущением разные случаи несправедливости, подлости, воровства и т. д., всякий раз выставляя на вид свое благородство. Сообщил мне, что Берия издавал приказ, чтобы даже по гражданским делам не было оправдательных приговоров. И перешел на своего любимого конька: на чистоту русского языка, которую он понимает не диалектически. Когда Виноградов сказал, что слово «довлеть» теперь понимается в новом значении, он настоял, чтобы довлеть в этом новом значении в словаре не фигурировало. Упрекнул меня, почему я говорю озорничать, а не озорничать и т. д.
5 мая. Мне все хуже. Моя мечта, чтоб меня отпустили домой. Вчера подошел ко мне невысокого роста седой человек — похожий на Каменева — с щегольски подстриженной бородкой и сказал:
Мы с вами знакомы. Познакомились в 1907 году.
То есть 51 год назад. Оказывается, Рая Лемберк (Рая Лиф- шиц) привела его ко мне, так как он только что бежал от полиции и ему негде было ночевать. Он запомнил, что мы жили очень бедно, что я встал рано, пил чай с молоком и что в тот день вышла газета с моими стишками — об обыске, произведенном в квартире полицией:
О Клара Цеткина, о Бебель, О Лагардель, о Лагардель. О перевернутая мебель, О разоренная постель.
В 1948 году он был сослан на 6 лет на Колыму. Говорил, что Рая жива, профессорствует в Алма-Ате.
15 мая. Поразительная бесцеремонность. Сейчас мне позвонили из Киева от какого-то издательства, не разобрал какого. «Корней Иванович! разрешите издать вашу книжку “От двух до пяти”».
Позвольте! Книжка требует кое-каких исправлений.
Никаких исправлений не нужно. Книжка и без того хороша.
Но ведь я автор. Я хотел бы…
