Ну как-то мне удастся эта схватка со зрителем в городе, где играл Крушельницкий?
Хотя билеты все равно проданы и даже журналисты просили помочь им устроиться на спектакль, но пока, я думаю, это просто интерес: «А что, мол, сделает здесь Театр им. Моссовета?»
Мне же нужна душа зрителя, а не его способность анализировать, сличать, сравнивать.
На репетиции опять исполнительница Корделии повела свою героиню в голубые облака и опять нет столкновения. Говорил, не помогает. Не верит или не умеет…
Нужен полный достоинства, корректный, но непреклонный протест Корделии, а не елейная голубизна с нежным голосом и простертыми к Лиру руками, молящими о прощении…
В этом случае конфликт снижается до частного; вздорный старик заупрямился, закапризничал и пр.
Конфликт в трагедии должен быть достоин ее жанра, интересен, достоверен, подлинный и обобщенный.
Не о вздорности разговор, а о неограниченной власти, родящей и вздорность.
Главное — неспособность человека, облеченного неограниченной властью, увидеть в другом человеке его истинные достоинства и цену. В этом слепота Лира, а не в его взбалмошности от дурости. Из дурости не вырос бы ум.
Заблуждения от ослепления властью — это рядом лежащие следствия власти. Из этого рождение великого возможно.
Это меня и интересует.
Лир разделил государство на три равные части, хотя любил Корделию больше остальных. А в тронной речи он обещает дать лучшее и больше той, кто «любит» его больше, то есть той, кто больше будет «кадить». Но сам, развлекаясь, не идет на выброшенную им же приманку: отдает Гонерилье и Регане то, что определил раньше, и лишь после конфликта прибавляет им по половине от трети, предназначенной Корделии. Словом, вся эта сцена — забава, которой Лир хочет отвлечь себя от грустных мыслей, от тяжких раздумий о жизни, идущей к концу.
Для этой сцены нужно очень точное и правильное отношение Корделии. «Черства душой» — этой фразе Лира должно быть обоснование, чего не дает наша Корделия, и мой замысел повисает недосказанным.
В минуту, когда ему так нужны ласка, тепло, «поддержка» в горе расставания со всем в жизни, на кой черт ему какая-то «правдивость?» Ему нужно тепло.
Для сцены нужны не простертые руки невинной жертвы, нужны не голубь и голубизна, а ее разговор — как бы через плечо, — а уже дальше Лир закусил удила. Он и видит, что его несет к пропасти, а остановиться не в силах: имея неограниченную власть над людьми, потерял ее над собой.
Восьмая картина.
«Значит в два раза лучше» — издевка над ложной арифметикой. Арифметическое превосходство в количестве стражи, которое она оставляет Лиру, говорит о том, что она — в два раза лучше?!
«О боги, не смейтесь надо мной» — с глухим, сдержанным рыданием, дрожание подбородка переходит в дрожание головы. Закрывает глаза, опускает голову. Неуверенными шагами идет в глубину. Входит на ступени, одолевая каждую с большим трудом, подставляя вторую ногу к первой. Взошел наверх, замер. Глухо, сдерживая рыданья, вдохнул в себя — коротко. Повернулся к ним и лишь тогда: «Вам отомстится…»
Одиннадцатая картина.
«Лей, ливень!»— вытерпеть сил хватило только на первое слово, а дальше сникает и сникает.
И вообще надо точнее и ярче привести Лира к последней картине обессиленным и древним стариком, исключая сцену в степи, где Лир в горячке.
Молодые люди, которых я встречаю на Крещатике: в брючках, как рейтузах, в рубашках с голыми бабами, с тарзаньей прической, с кубинской бородой и с тонкой золотой цепочкой на открытой груди, а на цепочке усиленно демонстрируемый — золотой крестик. Тоже мне — христиане!
Кто, чем и как протестует!
Даже на тротуаре они идут по той стороне, что против течения, не уступая дорогу ни женщине, ни мужчине, ни, тем более, парню или девушке.
Весьма противная категория стиляг.
«ЛЕНИНГРАДСКИЙ ПРОСПЕКТ»
Последний.
Что-то с тяжелым сердцем играю последние спектакли.
Хотя явно принят зрителем, но дикая судьба… официально, то есть в печати, как и в прошлый приезд…
Спектакль между тем хороший.
Много сил, души, слез отдал я роли, но и полюбили Забродина… Сегодня Абалкин в «Правде» очень тепло отозвался о спектакле[547] и обо мне в нем.
Всё.
Теперь отдыхать, отдыхать. Открытие сезона 9/10 — «Ленинградский проспект».
Фантазировали по поводу творческого портрета по телевидению. Что-то меня беспокоит режиссер. Все время возвращается к тому, что пленку не дают… то есть дают, да не так, да не ту, да не столько, сколько нужно, и проч.
Предложил им новое. Так как охватить все роли в отрывках не представляется возможным, то за портретом, который демонстрируется, можно ввести закадровый голос актера, дать какую-то характерную для образа фразу.
Искали разные ходы для демонстрации разных ролей и характеристик.
В начале разговора с Никоновым — меня спросили относительно ведущего. Говорю, что хорошо было бы, если бы за это взялся тот, кому дорого мое искусство. Устроители говорят, что Сурков хочет заняться моим портретом и что они говорили с ним на эту тему. Ну что ж, очень хорошо, меня он знает прекрасно.
