Почему он Леший?
Только ли потому, что он в лесу, или потому, что он другой, непохожий, с дичинкой (для других), со своими свежими, от природы взятыми чувствами, мыслями, желаниями. И тогда он может быть трактован как угодно коряво, не прилизанно, не плакатно, нервно, взвинченно, протестующе, вызывающе.
Мне в нашем спектакле многое мешает. Очень хороший исполнитель Федора, а мешает потому, что он, Федор, хотя и на другой основе, несет качества, нужные мне для Лешего. А дублировать его мне не захотелось с самого начала. Я и проиграл, не найдя ничего другого… остался между двух стульев. Мягкость — новое для моего актерского существа, лиричность — не восполнили основного в характеристике образа. Я показался в новом качестве на сцене, но не сделал характера в пьесе. Он вял, неубедителен, не приведен к бунтарскому вызову финального монолога. Он не вырывается из этой среды.
Попробую сегодня разрушить все, что делал до сих пор […]
Полный зал.
Великолепный текст и очень хорошие исполнители. Это так редко в наших театрах. Говорить текст — одно удовольствие, такой он свой для каждого образа, такой сочный и глубокий, то душевный, то ироничный… И это все прекрасно чувствует сегодняшний зритель. Он так внимателен и как будто приятно удивлен и смеется и наслаждается.
Пьесу бы, как баховскую мессу, разыграть, плести, как кружево. В значительной мере это умение утрачено. Потеряно потому, что не на чем было растить его, потому, что забыли о нем позаботиться, потому, что уже никому в голову не приходит, что оно возможно. А если и возможно, то не придет само собой. В лучшем случае, в театре разрабатывается та или другая роль, а не роли, не ансамбль.
«Мосфильм» предлагает пробу[548] на «Секретаря обкома» — Кочетова — рязанское дело.
Увы, зритель редко отличает плохую роль от плохого исполнения.
Я не хочу, чтобы обо мне так думали, тем более что пока нет оснований сомневаться в своих способностях.
А перспективы?.. Ну, отказываюсь, ну, протестую, ну, бунтую… А что дальше?
Перспективы… да нет у меня перспектив. Будет роль — сыграю, не будет, то есть не напишут или не возьмут написанное, и — не сыграю…
А мечты…
Есть два рода мечты, разные и противоположные… Одна — действенная, конкретная и направленная, а другая мечта — маниловская.
Цену последней я знаю, и она меня не увлекает, не успокаивает. А вот от реальной мечты меня оберегают и дирекция и товарищи, берущие всю нагрузку на себя. Живу, как в коммунизме.
А тут еще…
Душевная слабость стала брать верх, повергает в уныние и пессимизм… должно, старею…
Лишь бы не сдать своих позиций в искусстве.
Говорил опять о кочетовском сценарии.
Прообраз рязанца я играть не буду. Кочетов с режиссером стыдливо обходят все мотивировки образа, обескровливают его, лишают его поводов, побудивших принять не только решение, приведшее к самоубийству, но и вообще — к какому бы то ни было решению. Сузили возможность говорить на большую и интересную тему. Не дают? Тогда и мне делать нечего.
— Почитайте режиссерский сценарий.
— Давайте. Но тенденция, положенная авторами в отображение этих людей, жестка, и из нее не вырваться, да и не для чего вырываться, раз она — тенденция.
Смотрел у нас «Ночной разговор»[549].
Увы — дрянь. Театр никак не может удержаться на уровне.
Только что заявляли, что всё только для искусства, а выпускаем спектакли для галочки.
Так мы играем, не любя, о любви, о долге, его не придерживаясь, об этике, ей не следуя… Так можно доиграться до того, что нам перестанут верить, как утопающему, который трижды обманывал прибегавших на его зов: «Помогите».
«ЛЕНИНГРАДСКИЙ ПРОСПЕКТ»
На этом и кончается мой год…
Прощай, 62-й.
Много было хорошего, дурного, непонятного, ясного… всякого, как в каждом году, если человек к чему-то стремится, рвется.
И все-таки, он — великолепный год; пусть же старый передаст эту эстафету — новому 63-му, с непременным наказом сохранить мир, а мне дать работу…
«ЛЕНИНГРАДСКИЙ ПРОСПЕКТ»
Что на сегодня?
Да в общем работать в том же плане.
Зал все время переполнен. Спектакль шел хорошо.
Жаль, что наши молодые артисты не понимают вред от постоянных отвлечений: между текстом автора шепотом идет другой, от себя, текст. Не стали позволять этого в сценах, где участвую я, продолжают в сценах, где остаются одни.
Да, 15/I передавали по телевидению сцену с Борисом из 2-го акта, заключая вечер, посвященный памяти Станиславского.
Говорят, что удачно.
Посмотрел один акт «Бунта». Облегчили себе жизнь артисты. Даже Плятт пошел фортелить. Текст, который не имеет приема, пробалтывается скороговоркой, даже не заботясь, чтобы он был услышан, подавая то, что принимается.
Это зрелище к теме борьбы за мир стало иметь еще меньше отношения, чем раньше. Впрочем, зритель смеется, все спокойны… Ну, дай бог!
После спектакля для труппы выступали Л. Сосина, Левко, Ахмадулина.
Приятный вечер. Давно мы бросили это занятие, а в свое время в студии такие вечера бывали часто.
Видно, что Л. Сосина[550] много работает.
