Слов нет, я и некоторые мои товарищи, большие актеры, часто требуем от Ю.А. уточнений в мизансценах. Я люблю, когда рисунок найден, закреплен, облюбован, выискан, тогда, закрепленный в форму — вот парадокс, — я становлюсь свободным и импровизирующим.
Тогда я получаю право на такое существование в роли, которое освобождает меня для главного — жизни в образе.
Я знаю, что руки у меня соответствуют строго выисканному [рисунку], ноги не идут против образа, интонация, на худой конец, если я пуст, скажет за меня, мизансцены сохранят образ спектакля и т. д.
Тогда мне не тесно в образе и спектакле, не давит меня деспотизм формы; наоборот, [она] дает мне волю изменять однажды найденное, если запросилось что-либо лучшее, более точное, более интересное.
Любопытный у меня был разговор с одной провинциальной, именно провинциальной, актрисой: ее кумиром был Иванов-Козельский[614], знаменитый гастрольный актер. И то, что увлекало эту актрису в Козельском, противоположно МХАТ; это то, что он был свободен и мог делать, что хотел и как хотел, мог менять рисунок роли.
Я думаю — правда, я не видел Козельского, — что здесь очень много напутано и свалено в кучу…
Я не Козельский, но на моих гастрольных спектаклях, когда я выезжал в другие труппы, было много импровизационного. Это диктует обстановка — другие актеры, [другие] решения и образ спектакля.
Но меняешь, и, кстати, чаще в худшую сторону, то, что особенного значения для рисунка роли не имеет; основное же остается, и остается непременно, иначе будет разрушен образ. […]
Рисунок роли — совокупность внешнего и внутреннего.
Выражение образа — мизансцены, поведение, звук-интонация и внутренняя логика образа, его первичные задачи, устремления…
Наверно, гениальные актеры постигают сложнейшие задачи мгновенно, но им закон не писан, они сами создают закон. Я верю в труд. Я вижу, как мои товарищи, очень одаренные люди, добиваются результата трудом, сосредоточенностью, увлеченностью… Хотя и Шаляпин говорил о труде, и К. С. был великим тружеником, а Чайковский каждый день решал задачи по гармонии…
Ну, а нам и сам бог велел.
Смотрел генеральную «Объяснения в ненависти»[615].
Говорил на худсовете.
— Спектакль нравится… Спектакль-раздумье. Почерк Ю.А., но спектакль затянут. Необходимо активизировать концы сцен, на них наступать новой сценой, тем двигать действие.
Артисты рассиживаются и, как правило, играют роли в раз заданном ритме и темпе, не развивая их.
Необходимо уточнить некоторые тексты. Артисты говорят тексты своими словами. Это невозможно слушать.
Прекрасно решены декорации Васильевым. При черном фоне, сером поле — белая дорожка из глубины авансцены и немного деталей. Лаконизм предельный. Хочется лишь немного разнообразить дорогу то пятнами, то цветом. Завидую артистам, что они играют в таком строгом оформлении. Давняя моя мечта!
Бортников — хорошая работа. Умен, свободен, содержателен, афористичен. Но и он не развивает роль. Однообразен и повторяется от роли к роли. Невозможно смотреть на его голову, особенно со спины — девушка в картузе. Такое в строю не положено, как не положено и сидеть при старшем, без его разрешения.
Есть изыск, он уводит от современного.
Красная гвоздика на полу в финале: надо отыграть ее, либо отшвырнуть в сторону, либо наступить на нее, но не брать с собой — это подарок не от искреннего человека. Да надо ли переодеваться? Получается не солдат, а премьер театра.
Хорошие данные у парня, но удержится ли он, не собьется ли с толку? Много хвалят его… Новиков погорел на этом. А Ю.А. не дает говорить об этом никому, как это было и с Новиковым.
Чернова очень озабочена тем, чтобы донести до зрителя болезнь героини и то, как она скрывает ее. […]
Некрасов хорош и убедителен, но жаль, есть сходство с «Совестью». Прекрасная работа у Годзи, особенно в первой части. Во второй надо резче сломать роль. Чрезмерно потерт костюм. Это уже подзаборник. Шапошниковой надо найти иное начало — для той женщины, из-за которой весь сыр-бор.
Директор оркестра им. Осипова просит дать «Калашникова»[616] во Дворце съездов 3/I утром, для иностранцев в программе «Русская зима».
Зондировал почву для разговоров о поездке в феврале по Закавказью — Баку, Ереван, Тбилиси — с «Калашниковым», на 10 дней. Ах, как бы я хотел это сделать! Но не отпустит меня театр.
«ЛЕНИНГРАДСКИЙ ПРОСПЕКТ»
(КУЙБЫШЕВ)
Утром репетиция всех сцен. Вообще актеры относятся доброжелательно и предупредительно. Один Скворец (Пономарев[617]) дал весьма откровенно понять, что менять ничего не будет и что «не будет и новых текстов!», хотя я ничего не предлагал ему, а только просил сказать слово в слово. Интересно!
Аншлаг. Спектакль приняли хорошо.
Режиссер: «Удивительное сочетание в образе и индивидуального и типичного. У меня тесть такой — кадровый ленинградский рабочий, тоже удивительного такта, внимания, доброты, крепкого сердца».
Сегодня играл спокойнее, потому все доходчивее. Актеры стали просить советов.
МОСКВА
«МАСКАРАД»
