Взаимоотношения актера и зрителя складываются в основном так: либо актер владеет, властвует, и тогда плену этому охотно и радостно отдается зритель, ищет этого плена; но если ты не в силах взять его в этот плен, то зритель начинает критиковать, чувствуя, что актер от него зависит.
Нашли ли мы на первом спектакле своего зрителя? Потом — он определился, а на первом?
ГАСТРОЛИ В БОЛГАРИИ.
Уезжая из Болгарии в 1953 году, я увозил с собой удивительное чувство братства, дружбы, сознания, что есть на свете Страна и люди — Болгария и болгары.
Я играл тогда Отелло, Арбенина, Курепина («Рассвет над Москвой»).
И вот, через двенадцать лет мы снова едем в эту страну.
Я волнуюсь оттого, что мне придется предстать в неожиданном для зрителя образе, в образе кадрового рабочего «ленинской выправки».
Еще волнуюсь, что мы покажем третий вариант «Маскарада», и нам очень хочется, чтобы он понравился, мы любим этот спектакль.
И еще волнуюсь, что я скоро встречусь с нашими друзьями — болгарскими зрителями.
Когда я уезжал, кто-то из друзей бросил вслед отплывающему парому букет красных гвоздик. Он не долетел до меня, упал в Дунай и закружился в водовороте. Мне очень жаль было этих цветов. Я помню их до сих пор, и мне кажется, что, пересекая границу, я вновь найду букет из красных гвоздик — дар моих друзей.
Через 3 с половиной часа — Болгария — София.
Пасмурно и здесь.
Но встретили нас на аэродроме, а потом на вокзале чрезвычайно радушно, открыто, как своих, как родных! Цветами, «оркестром, большой группой людей, хотя аэродром от города далеко.
Речи, поцелуи, объятия, цветы…
Всю ночь дождь.
Говорило о себе и сердце. Как бы мне оказаться на высоте? До смерти не хочу обращаться к врачам, тем более, что редко кто не спросит: «Как у вас сердце?»
Спектакль [«Василий Теркин»] принимали радушно. Реакция почти та же, что и в Москве, за малым исключением. Но зато что делалось после спектакля! Я стоял на сцене и наблюдал за залом. Лица сияют радостью встречи. Было поднесено много цветов, несколько десятков букетов, и эти цветы летели со сцены в зрительный зал и обратно, и вновь к зрителю и опять к артистам. Никто не расходится, улыбаются, аплодируют прелесть. Просто душа радуется, что такое возможно.
Артист Трандафилов[641] произнес чудесную речь о громадном влиянии, которое театр оставил после первого приезда, желал, удачи.
Очень хорошо, коротко, сердечно и оригинально сказал Ю.А. о том, куда же нам дальше развивать дружбу, что надо ее углублять и сплачивать.
Зашел на последний акт «Бунта женщин». Смеются с удовольствием. По окончании много аплодировали.
Утром занимался ролью. Нашел много хорошего, но заметил, что я многое стал играть периферийно — не действуя, а пользуясь интонацией и прячась за образом. Неважна мне стала судьба сына, а через него, следовательно, и судьба страны (коли таким будет передано государство).
[…] Сегодня «Ленинградский проспект»! — 121-й раз.
Зал переполнен, гудит, хотя на улице проливной дождь и холодно.
Первый акт прошел верно. Но Вульф говорит, что тянули, кое-кто тишил. Прием сдержанный. Очевидно, простонародную, разговорную речь понимают труднее.
Второй акт прошел хорошо, даже лучше, чем хорошо.
Третий акт — отлично.
После каждого акта длительные и настойчивые аплодисменты.
На третьем акте много слез.
Играл я с удовольствием, легко и изобретательно.
На спектакле весь ЦК с Живковым во главе. Узнали мы об этом только после спектакля.
Зал аплодировал стоя, не расходясь, горячо и длительно. Много цветов, впрочем, как и на каждом спектакле.
Ю.А. хвалил: «Играл глубоко и серьезно». […]
Труднее углубить поверхностную роль, чем упростить глубокую. Но, увы, по последнему пошло наше искусство, и это не: старческое брюзжание, а убеждение, знание. Я верю, что к труднейшему повернется искусство, а не к упрощению. Чтобы быть интернациональным, прежде всего надо быть национальным… Не самобытное — это полуискусство.
Потом повезли на озеро на встречу с работниками Комитета культуры и искусства.
В 5 часов концерт у военных. Меня было освободили, но Ю.А. заявил, что он не поедет, если я не поеду. Поехал. При встрече покачал ему укоризненно головой, на что он: — «Спасибо, что поехал».
ИЗ ДНЕВНИКА РОЛИ АРБЕНИНА
Третья картина.
Вдруг взгляд остановился на браслете.
Пауза.
Глаза медленно раскрываются. Он оценивает положение — тот самый браслет. Рывком хватает ее руку, отстраняет от себя — проверяет тот ли браслет, потом, не глядя, хватает левую руку, ищет своей правой браслет на руке. Смотрит — действительно… второго нет. Долго смотрит ей в глаза (руки ее в его руках, широко раскинуты)… и падает от нее на левый бок…
«Ты побледнел, дрожишь… о боже!» «Я? ничего!..» — встает быстро, отходит в противоположный угол, закрывает запястьем руки глаза, она за ним, заглядывает. Он в противоположную сторону и т. д.
«…где твой другой браслет?»
