[…] Завадский долго стоял в стороне, потом подошел. Лица перевернутое, слезы на глазах: «Это очень крупно, Коля. Как интересно ты решил Яго. Надо бы играть его. Так делали великие трагики».
— Я с Денисовым[656] в Ростове так и договорился, но… жизнь предложила свое.
— Не жалко роли Отелло?
— Конечно, жалко, но что я мог сделать?
Сегодня настоящая победа, мне чрезвычайно дорогая.
Председательствую в обществе «СССР — Африка».
Выступление в ГИТИСе в связи с 90-летием со дня рождения Луначарского.
«МАСКАРАД»
Ко Дню Конституции самый подходящий спектакль! А впрочем, прекрасное (я разумею произведение Лермонтова) всегда кстати.
Полторы недели на улице слякоть. Слякоть и в организме, стоит только прилечь, взять книжку, как мгновенно засыпаю. Впрочем, с кем ни поговорю, все чувствуют себя размагниченными — сонливость, упадок сил, лень…
Трудно будет играть.
Странная, неведомая машина — человек. Вдруг пошла роль, и весь спектакль играл приподнято, освежился рисунок, ожил, нашел много нового.
И зал полный — сначала покашливал, а потом замер.
«МАСКАРАД»
Сценическое чувство при всей своей достоверности, жизненности — сценическое чувство приятное, несмотря на то, что, скажем, артист переживает горе, трагедию.
Подлинно житейское чувство допускать в роль нельзя. Чувство должно рождаться от образа и его жизни. Иначе твое собственное захлестнет тебя и ты потеряешь управление над ним, а тут недалеко и до патологии, недалеко до потери управления своим поведением. Интересно, что Шаляпин не позволял себе «терять» это управление, боясь, что это отразится на чистоте звука.
Кино предложило мне сделать «Лебединую песню» Чехова для телевидения.
— С удовольствием. Я сам несколько раз хотел предложить это, но как-то не собрался.
Очень много говорят о «перевоплощении» на телевидении. Жаль, что режиссеры вымарали мои раздумья о Лермонтове, контраст был бы еще сильнее, но… предпочитают дать ерунду — это, увы, норма.
Вообще этот год дал мне очень — очень многое. Ленинская медаль утвердила признание, и я это чувствую во всем… кроме театра.
Чувствую и по потоку поздравлений и пожеланий в связи с Новым годом. Писем поступила не одна сотня от самых разных людей и из самых разных мест.
Ну и слава богу!
Смотрел «Поезда расходятся»[657].
Пусть существуют разные искусства. Может быть, может существовать и такое, но в своем театре, будь я его руководителем, я бы этот спектакль не пропустил.
И не пошел бы работать в театр с такими спектаклями… Это — сделанный, завершенный, но чужой.
Режиссерские измышления, сбивающие с толку всех: то это платформа как платформа, то она без деталей, то рельсы и пр. в этом духе. Актеры-сомнамбулы, [желая] изобразить большое напряжение, говорят мучительно тихо. Не подготовленные минимальной логикой обходы, переходы и пр. пантомимы, когда актеры вдруг начинают губами изображать, что они говорят, а актриса то говорит с толпой, за которую кричит репродуктор, то собирает пантомимически цветы… которые в рост человека; все в войну чистенькие, с летами не меняющиеся. Вампука. Текст говорится такой и так, что его можно продолжать произвольно, бесконечно, или не говорить совсем.
Ионеско[658] в разбавленном виде… или, порою, механический перенос приемов кино: крупный план […], цветное кино…
Народ ругается, смеется. Сидеть в зале стыдно, потому что реплики в зале такого качества и так громко, а одна из них явно, чтобы я слышал. Под конец — свист! И около меня негодующая толпа.
— А как вы, Н.Д., относитесь к этому?
— Судить не мне.
— Ужель не стыдно театру?! Да еще и 1 р. 80 к. берете за это…
Еще два-три таких спектакля, и мы опять начнем терять зрителя. […]
«МАСКАРАД»
Да, забыл записать. В новогоднем «Голубом огоньке» показывали меня с космонавтами и мой монолог Арбенина. Конечно, не дали мое вступление к монологу. Сняли чудесно и грим очень хорош […]
Сегодня нашлось много хорошего, такого дорогого. Мне очень дорого, что роль не гаснет, не костенеет… Но какой автор! Я занимаюсь не делом: иногда позволяю себе отвлечься и послушать себя и партнеров — какие стихи нам дал автор, какие мысли вложил в них, какие чувства!!
Удивительно. Сегодня опять чуть не выбился, заслушавшись.
Прослушал я подготовленную программу театра для телевидения. Я выступил на совещании, сказав, что боюсь, как бы «Рожденный Октябрем» — так называется телепередача — не скатился бы… в капустник, не насмеяться бы нам до слез. Это ведь на десятки миллионов зрителей…
Я предложил уничтожить «окрошку» и дать пусть меньше, но больших отрывков, где бы театр был представлен достойно его имени.
ДВОРЕЦ СЪЕЗДОВ
«ПЕСНЯ ПРО КУПЦА КАЛАШНИКОВА» с оркестром им. Осипова
Сегодня читалось очень легко. Голос, душа были подвижны и живые. Слушали хорошо.
«МАСКАРАД» (утро)
В зале старшеклассники. Слушали, ничего не могу сказать, чрезвычайно внимательно. Тишина, не было даже кашля.
