На днях Э. написала замечательное письмо о дисциплине — о способности любить сразу двоих и необходимости себя контролировать. Но мои чувства к обеим такие нелепые, бессвязные — и непреоборимые. Впрочем, я стал настолько бесчестным, что даже мое «сверх-я» утопает в грязи. Гедонист, распутник.
Всю ночь проговорили с Санчией — до четырех утра. Беспристрастно обсуждали наши отношения, сидя в креслах у противоположных стен комнаты; в пустом, гулком помещении слова слышались нечетко, создавая фантастический, галлюцинаторный эффект. Она говорила о верности; в Африке есть юноша, они неофициально помолвлены. Я же говорил о любви к ней — то легкомысленно, то серьезно. Сейчас я ею просто одержим. Она очаровательна — в самом широком смысле слова; в ней шарм не только от жизни у океана. Не могу потерять ее, дать уйти из моей жизни. Возможно, именно это неизбежное и наверняка окончательное расставание придает ей в моих глазах абсолютную значимость; в течение последних дней я в ней растворился. Это один из путей постичь самую суть человеческих отношений; с Дж. и С. было иначе: они любили меня больше, чем я их, и наши расставания мне удалось принять в какой-то степени весело и с облегчением, а вот Санчия, как и Моник, проникла слишком глубоко в душу. В обеих я прозреваю те миры, которых мне никогда не достичь; они любят меня меньше, чем я их.
Есть еще Э. — проснувшись утром, ничего не хочу так сильно, как позвонить ей. Немедленно позвонить, чтобы просто услышать ее голос — из области реальности, а не мечты, идеализации, классического мифотворчества. Любовь на равных.
Будущее темно, множество нерешенных проблем; переписка с Санчией — увижу ли ее в Лондоне; нет работы; ничего не пишу; денег тоже нет; есть только ощущение бытия.
Начало романа: «Сегодня я покончил с собой».
Продолжаю вести беседы с Санчией; ее лицо — постоянно меняющийся калейдоскоп, разные женщины, разные выражения. Если судить по лицу, тогда большинство людей живут в мертвом штиле; Санчия же — при легком, игривом, слегка печальном, постоянном бризе. Дитя апреля.
Санчия делится со мной семейной историей, своими страхами, чувствами; между нами огромная платоническая любовь. Вчера она сказала о молодом человеке из Йоханнесбурга:
— Я должна вернуться к нему, но мои мысли заняты другим.
Наконец жертвы; полночи мы просидели на диване в одном из холлов, тесно прижавшись друг к другу. Под конец я ее поцеловал, и она расплакалась; потом засмеялась и сказала, что я второй человек, с которым она поцеловалась. Во всем этом есть что-то от кошмара; ночь, бессонница, сонливость, близость разлуки. Она как-то сразу стала маленькой и беспомощной, такой маленькой, что я почувствовал себя чуть ли не старцем и во мне взыграли отеческие чувства; хлынула нежность, напряжение упало.
И никакого чувства вины: сплошная невинность.
Сегодня на ней пурпурное платье; подсмеивается надо мной, играет; говорит о посторонних вещах; бросает противоречивые замечания в своей обычной манере. Она ставит пьесу, она здесь важная персона.
Набросал еще одно письмо к Э. и на этот раз должен его отправить.
Я мечтаю вот о чем: о разрыве с Э., растущем чувстве между С. и мною и последующем браке. Она едет в Данию, потом домой — в Южную Африку. Заработаю где-нибудь деньги, поеду к ней и женюсь.
Никогда не хотел так сильно на ком-нибудь жениться.
Fin de jeu[483]. Дом — как мебельный склад, морг или закрытый музей; в тишине гулкое эхо голосов. Это недостаток больших строений — в них нужно все время жить, и чтобы жильцы были постоянные. Они должны быть хорошо знакомы между собой, знать прошлое и будущее друг друга — не вечно сменяющиеся постояльцы; почва для выращивания цветов, а не гонимый ветром песок. В таких домах всегда осень, в школе, в гостинице — падающие листья, октябрьская дорога.
И Санчия; последние дни были очень нервные — постановка пьесы, бессонница, мое чувство вины, ее чувство вины, наша любовь, тайные встречи. Прошлым вечером мы вновь ускользнули после пьесы, которая никуда не годилась, если не считать коротких выходов Санчии в платье цвета морской волны с украшением из ярко-синего жадеита, — это гармонично сочеталось с ее черными волосами, бледным лицом и алыми губами. Элегантная, непредсказуемая, ускользающая.
Позже я заметил ее, когда она спустилась к буковой аллее и стала раскачиваться на повисшей ветке. Вскоре я уже вновь ее целовал, и мы вернулись вместе — грустные, веселые, усталые, целующиеся. Небольшие, но теплые губы. На бадминтонном корте она села ко мне на колени и стала страстно целовать — я понимал, что внутри у нее все горит; такая маленькая, такая беззащитная. Потом неожиданно встала и ушла. Сегодня утром она вошла в нашу гостиную и немного посидела рядом со мной. Холодная, отчужденная, бледная; никаких обязательств. Но я верю: любовь — это единение; то, что чувствует один из влюбленных, непременно передастся другому. Она глубоко прячет свои чувства, впрочем, это лучше: расхристанной любви с меня хватит.
