Во второй половине дня вел дополнительные занятия по греческому переводу. Вечером слушали «Шоу тупиц». Комично-абсурдная программа на радио; острая, живая, непоследовательная. Звучит современно. Новый юмор. Другие программы еще доят старый. Слушая их, мы тоже смеемся, но только по привычке. Наш юмор уже другой.
Среда. Ничего нового, только вместо греческого перевода — французский.
В четыре у меня была назначена встреча с Э. у кинотеатра «Плейхаус». Пили чай в одном из бесчисленных новых эспрессо-баров. Китайский чай. Странная, словно пришедшая из 1890-х, служанка — рыжая, белолицая, грациозная фигурка, насурмленные брови.
Хороший фильм «К востоку от Эдема»; вполне приличный, с великолепными актерами — Джулией Харрис и Джеймсом Дином. Насколько они лучше своих английских коллег! Частично это объясняется тем, что драматическую игру в Англии тормозят общественные архетипы: произношение и принципы среднего класса — принятый в стране стандарт для внутреннего пользования. Как это сломить?
Фильм нас несколько раздосадовал взрывом сентиментальных эмоций в конце; хотя, как ни странно, это выглядело вполне логично и жизненно. Удивительно, но хеппи-энд всегда не удовлетворяет; мы жаждем вечных мук и гибели. Э. назвала его просто безвкусным; боюсь, причина тут гораздо серьезнее, более разоблачительная.
Днем поход к дантисту. Его отношение ко мне безупречно. Мне предлагаются книги из библиотеки — клавишные произведения Таллиса, «История Англии при Тюдорах», стихи Спендера.
Пятница. Преподаю весь день — психологию, историю кино; во время обеда немного выпиваю с Флетчером; тяжелая голова. В пятницу всегда встречаю Э.; в этот раз у меня плохое настроение, спорим, чем заняться. Чтобы прийти к согласию, нужно выпить. Тоска после пива и вина. Мне нужна Э., но мне необходимо также время, время и время, мне нужно читать и писать. Ненавижу бездарно тратить время.
Суббота. У Э. один день из четырех — выходной, поэтому сегодня мы долго лежали в постели и любили друг друга; занятие любовью для меня и, думаю, для нее стало таким же здоровым и необходимым, как хлеб. Мне с ней никогда не бывает скучно. Интересно, не потому ли, что к сексу начинаешь относиться как — в основе своей — эгоцентрическому действию. Требуются только две вещи: разумеется, чувственное наслаждение и радость от любви — ощущение, что тебя любят (то есть доставляют удовольствие). Это легко получить — не требуется постоянное возбуждение, новизна. Нужно только относиться к этому как к естественной функции и только потом как к психологической. Э. тает в постели, с легкостью принимая женскую ипостась и становясь Женщиной, я же становлюсь Мужчиной. Я по-прежнему заглядываюсь на хорошеньких женщин, но у меня нет
Утром ходили за покупками, потом в прачечную самообслуживания. Для меня нож острый ходить туда, такой я сноб, и еще боюсь, что меня там застукают ученицы. Ходил вечером в библиотеку — Марциал[508]. Слушали по Би-би-си пьесу «Стража на Рейне»[509]. А потом поссорились. Э. вдруг взбесило, что у нас нет политических убеждений. Я стал спорить: в прежние времена отношение личности к обществу было важно, теперь важнее отношение личности к себе. Горечь и ненависть, но теперь я научился справляться с этими вспышками ярости — признаю свои ошибки и понемногу убеждаю ее успокоиться и взять себя в руки. Главное обвинение: я несерьезно с ней говорю. Это верно в том, что касается общих этических проблем. Область морали и философии — только моя сфера.
Воскресенье. Довольно утомительный день. Э. сердитая, мрачная, ворчливая. Приготовили мясо с красным перцем и фасолью под острым соусом, читали «Санди тайме» и «Обсервер», потом пошли в паб пропустить рюмочку; день холодный, безоблачный, ясный, но ветер пронизывающий. У меня руки чешутся, так хочется писать, но это совершенно невозможно.
Вечером хороший фильм Хьюстона[510] «Алый знак доблести» и Ремю в «Сезаре»[511]. Доброе старое кино. В первом хорошо передана атмосфера сражения середины девятнадцатого века. Проблема страха; чем дальше, тем больше я уверен, что не пошел бы воевать, если б началась война. Ее чудовищная жестокость. Уверен: я самый настоящий трус. Могу рисковать по собственному желанию, но погибнуть под колесами военной машины или по холодному приказу генерала — увольте… Не сомневаюсь, что принесу человечеству больше пользы живой, чем мертвый. Мученичество — пусть, но не участие в бойне.
Чудовищная ложь о величии боя, когда война изображается как полигон, где человек проверяется на прочность. Храбрость, игра со смертью, после чего юноша становится мужчиной. Когда войну станут оценивать без прикрас? И увидят в ней идущий из древности примитивный обряд посвящения?
