Дневники Фаулз полностью

Рождество наедине с Э. К обеду у нас была утка; она подарила мне «Жизнь поэтов» Джонсона; послушали, как по радио читают «Беппо»[591]. Ветер и дождь.

Январь 1960

«Язык» музыки и язык как таковой (слова): их основное различие в том, как функционируют отдельная нота и отдельное слово. Сама по себе нота не имеет значения; она обретает его, будучи поставлена в ряд. Отдельно взятое слово значение имеет; вне контекста оно (слово) может показаться непонятным, но его значение, или значения, фиксированны. Музыкальная нота абсолютно несоотносима с каким бы то ни было значением: языковым, ассоциативным, литературным, эмоциональным, психологическим; даже в рамках гармонической (симультанной) группы или мелодического ряда ее значения множественны — в зависимости от темперамента, расовой принадлежности, музыкального опыта и т. п. слушателя. Думаю, это немаловажно, когда речь заходит о поэзии. Прежде всего, применительно к тому, когда поэзию рассматривают как музыку; по сути, «музыкальной» поэзии быть не может, ибо конечные задачи того и другого из этих искусств несопоставимы. Музыка пользуется «языком», непосредственная прелесть и желаемый эффект которого заключаются в расширении диапазона значений — к тому же внеязыковых; а поэзия прибегает к языку, изначально наделенному значением (независимо от того, стремится к этому поэт или нет). Большинство так называемых музыкальных образных средств поэзии: аллитерация, созвучие, рифма и т. п. — фактически являются ритмическими средствами, родственными музыке. Подлинный брат поэзии — танец, но явно не музыка в ее мелодических и гармонических аспектах.

И во-вторых, многозначная образность и неясность постсимволистского стиха; разве не воплощают они точный итог того, к чему может привести попытка насильственно повенчать поэзию с музыкой? Прийти к органичному целому невозможно.

29 января

Перевожу Марциала: проблема афоризма, афористичной строки. Сделать ее на слух современной невозможно. И дело не в языке — оно в способе мыслить. Афоризм есть обобщение, и потому он несовременен. Столь многое в Марциале: циничная, горькая, ироничная, саркастическая, бичующая сторона его индивидуальности — без труда перелагается на нынешний язык. Но римская сторона, классическая, с блеском и на века суммирующая, — в ней-то и все трудности.

Еще одно: разница между переводом с подстрочником и без подстрочника. Несравненно большее удовольствие (при всех сложностях, включая риск превратного прочтения при моем уровне владения латынью) получаешь, переводя без подстрочника. В одном случае перед тобой — путешествие и лицезрение места как такового; в другом — кинокадр или фотография. Чудесно, когда сквозь туман собственного невежества начинает просвечивать смысл.

25 февраля

Изгнание из рая. Этот миф берет начало в природе человека, снедаемого завистью к животным. Завистью к тем, кому не дано сопоставлять и воображать; кто в этом не нуждается.

Читаю «Эклоги» Вергилия; все еще с таким наслаждением, что хочется плакать. С каким необыкновенным мастерством он может наполнить смыслом отдельную строку.

«Братство» — роман, созданный в 1880-е годы под знаком идей ОРХЗ[592], недатированный и анонимный. Сплошь выдержан в ровном сером проповедническом тоне. Sans[593] света, sans красок, sans крови; и тем не менее персонажам присуще определенное жизнеподобие. От подобных сальвационистских текстов легче легкого презрительно отмахнуться; однако, думается, от своих создателей он потребовал большего мастерства, нежели мы готовы за ними признать. Его героям свойственна некая моральная сила; налицо и карикатура на благочестие и добродетельность. А сколько торжественности! Сколько серьезности! Добро несокрушимо! Зло абсолютно неискупимо! Истинно викторианское произведение.

Иерархия: женщинам надлежит смотреть на мужчин снизу вверх. Рабочие уважают работодателей. У всего свое место. Быть хорошим в глазах викторианца значило держать вещи на местах и не сходить с собственного. Попытка посредством морали упростить все на свете в век художественной и интеллектуальной диверсификации. Так и представляешь себе заставленную, бестолково загроможденную викторианскую комнату 1880-х, а в ней — эти чокнутые добродетельные создания с их неприхотливой моралью, твердолобой приверженностью воле Господней.

Вергилий: величайшая тайна Четвертой эклоги (Sicelides Musae…[594]). Сколько попыток представить ее как пророчество о пришествии Христа[595]. Почему просто не предположить, что апостолы и сам Иисус знали ее и включили в собственный, сознательно сконструированный миф? Спрашивает, скажем, Лука Матфея (или Матфей Луку): «Вот поэт, о котором всегда говорят римляне, с его неизменными пророчествами: «ultima aetas», «iam redit et virgo», «nova progenies caelo demittitur alto», «genus aurea»[596], — отчего бы нам этим не воспользоваться?»