Самое странное здесь — как и в других «готических» романах — полная неспособность создать в повествовании атмосферу; почувствовать различие между романтическим отображением пейзажей и психологических состояний и отображением подлинного
«Воспитание чувств». Один из величайших романов: разумеется, Фредерик — нечто большее, нежели просто слабый, безвольный герой; быть может, Ф. заставляет его казаться таким для того лишь, чтобы высветить его спасительную положительную черту — неизбывный идеализм, одушевляющую его — и не присущую никому другому — веру в любовь, непреходящую любовь[606].
Самый блистательный из всех блистательных пассажей в книге — расставание мадам Арну и Фредерика (глава 6, часть 3), но нет, «блистательный» — слишком расхожее слово, чтобы употребить его применительно к этому месту. Глубочайший, отмеченный печатью гения, непревзойденный — ибо здесь все неподдельное презрение (безразличие?) к Фредерику, какое накопилось в наших душах, внезапно оборачивается другой стороной, превращаясь в сочувствие, и притом самое утонченное: не просто сочувствие их незадавшейся любви (хотя Ф. взывает и к нему, взывает с обезоруживающей простотой), но сочувствие их безнадежной неадекватности, сочувствие снедающему обоих сознанию собственной несостоятельности как любовников. Мы жалеем их — не потому, что им не выпало счастье насладиться любовью, но потому, что они — такие, какие есть: она — не только добродетельна, но и труслива, он — не только безволен, но и трус; этот невольный жест — отвернуться за сигаретой, это молчание, этот материнский поцелуй, это «Et ce fut tout»[607]. Какими ничтожными выглядят Диккенс и Теккерей на фоне шедевра такого класса!
Элиот «Миддлмарч». Восхитительная викторианская книга. Если Элиот и более крупный писатель, чем Джейн (с чем я не могу согласиться), то ее секрет лежит в более утонченной природе ее иронии, а не в других, не менее значимых сторонах (типизации, драматургичности, языке) дарования. То, что мне не по нутру, — многословность интеллектуальных пассажей; так колонны нефа порой оказываются слишком массивными, чтобы исполнять свою задачу. Что до купола, то он прекрасен: это диалог, характеризация. Да и конструкция в целом — отличная.
М-р Казобон: вечно думает о своих крыльях и никогда не взлетает[608].
Д. Шаррокс. Его занятная иллюзия «человеческого контакта»; жалуется, что не находит его в Англии. Интересно, что в точности он подразумевает под этим? (Д. побуждает меня уподобляться Сократу; и хотя я задаю вполне сократические вопросы, вижу, что они никак его не затрагивают. Интересно, не было ли ведомо Сократу тайное отчаяние: находить отклик в малом логичном уме и терпеть поражение со всеми остальными.) Он заявляет, что жаждет встречаться с людьми в пабе, на рынке и находить с ними «человеческий контакт». Таинственная фраза. Когда я рассказал ему, как мы обсуждали с владельцем бара преимущества инфракрасного тостера и таким образом «контактировали», он, по всей видимости, заключил, что я шучу. Само собой, под «человеческим контактом» он имеет в виду разговор о книгах, стихах, идеях — о том, что производит неизгладимое впечатление. Сознавая, сколь абсурдно ожидать этого в суете повседневности, он даже не решается определить, что представляет собою «человеческий контакт»; коль скоро такое определение прозвучит, его претензии окажутся тщетными.
