Последний раз мы остановились на обширной пустоши между Селстедом и Лидденом[603]. Прошли через заржавевшие ворота и по высокой траве и зарослям крапивы зашагали к небольшой обветшавшей башне, некогда служившей крестоносцам часовней. Темный, густой кустарник, сырость. Старые каменные своды. Покрытые мхом окна, проемы пустых залов, коридоры. В конце концов в зарослях плюща и моха обнаружили портал. Страж темных холодных комнат, неясных слухов: повсюду неизгладимая печать смерти — не философской, или бытовой, или клинической, а плесневеющей, наползающей, неистребимой смерти. Ее тень тяжелым облаком нависала над этой местностью. В семнадцатом, а потом в середине девятнадцатого века часовню переоборудовали в фермерское жилище. Куда ни глянь, старые окна часовни, средневековая каменная кладка; и — обрывки банальных обоев викторианской поры, выцветшая, некогда шоколадного оттенка, краска на стенах. Наши шаги — и наши голоса — тонут в пустоте. Обстановка интригующая, зловещая и неописуемо гнетущая. Верхняя комната, единственный источник света в которой — узкий арочный верх окна часовни, тянущийся с пола до пояса; окно, сплошь заросшее плющом, солнце, тщетно пытающееся проникнуть внутрь; желтый и зеленый, почти фосфоресцирующий свет, какой встречаешь лишь в океанских глубинах. Самое странное ощущение, какое охватывает в этой комнате, — ощущение смерти и тайны, ощущение, что вокруг зреет зло. Все здесь слилось в ауру сгущающегося, доселе могущественного запустения — смертельно враждебного ко всему, что светло и разумно. Старый куст, вытянувшийся среди трав у выхода. Конверты адресованных последнему владельцу лестницы и подвала писем. Ветер, гуляющий в старых балках и пустотах черепичной кровли. Пустота, пустота, пустота. После дня на солнце и у моря, после ласкового побережья, автомобилей с вырвавшимися на воздух семьями, словесных благоглупостей — это Богом забытое место!
Наконец обратно в Сент-Маргарет[604]. На востоке — маяк, розоватая башня, неестественно вытянувшаяся вверх, струящая нездешний свет на огромный, изломанный хребет темно-красной земли; а за башней — слившиеся воедино море и небо: жемчужные, тускло отливающие перламутром, необъятно-серые.
Я доволен этим днем. Мне было не по себе, но я прожил его до конца.
Из головы не выходит часовня Св. Иоанна. Ее аура — одна из самых мощных, какие мне когда-либо доводилось ощущать. В ней было что-то от манихейства: темные силы природы возобладали над цивилизацией, рост сменился разложением. Она была знамением какого-то непостижимого вселенского отлива, момента, когда буксует всякий прогресс и начинается движение вспять. Будь этот дом-часовня разрушен сильнее, все могло бы выглядеть иначе. Но в том виде, в каком он мне предстал, он явился
У Нормана. «Стихи» Ричарда Корбета, издание 1807 года. Семь шиллингов шесть пенсов. Отличная покупка. Замечательный мужик был этот Корбет; и неплохой поэт второго или третьего ряда[605]. Хотя напрашивается вопрос: мог ли вообще кто-нибудь, живший в его век, пользуясь общепринятым тогда словарем и испытывая страсть к метафорам, писать плохие стихи?
Мэри Шелли «Франкенштейн». Произведение, вошедшее в классику вопреки самому себе: невообразимо нескладный сюжет, косноязычно-риторический диалог, полная неспособность создать убедительную атмосферу, — и все же действует. Потому, думаю, что заключает в себе символическую правду и незаурядную мощь: чудесную архетипическую идею, при том что даже самые второстепенные персонажи наделены символической силой.
Франкенштейн и его чудовище суть человеческое «я»: естественное «я» и персона. Чудовище жалостно, непонято, ни в чем не виновато (во всяком случае, сама Мэри Ш. ничем это не акцентирует); иными словами, жалости достойна персона, каковой нас вынуждает сделаться общество… и т. д. Хорошие штрихи — скажем, изумление чудовища, увидевшего, что лето кончается. Спасение тонущей девушки.
Символика финального путешествия в Арктику.
