Коль скоро вам придут на память летающий воланчик, звездные узоры, деревянные качели, потешные прогулки по зоопарку, настоящая бабочка-адмирал и еще надутые воскресные музейные зеваки, фарфоровые собачки (крапчатые, как и умы тех, кто их создал), рассказы о привидениях, разгуливающих в кладбищенских склепах, «Эдвард», клубника со сливками в день рождения, уроки ботаники на природе, неуловимый барсук, замеченный в ведьмин час, звоните без промедления по номеру ТЕМ: 4343, добавочный 697, спросите секретаря Британского клуба спортсменов и приходите на ленч. Если вам не удалось вспомнить ничего из перечисленного, tant pis[741]. Но если удалось… о, какие забавы вас ждут!
Еще одно неприятное предощущение будущего — явление призраков. Когда я получил эту записку, то не мог понять, от кого она — от Санчии или Салли; пришлось несколько раз перечитать ее, прежде чем я понял, что от Санчии: столь много подробностей поблекло в моем сознании. Запоминался дух, настроение, но отнюдь не конкретные детали. Но когда я зачитывал Э. дневник того периода, обнаружились отсылки ко всему, что в ней упомянуто. Инстинктивным желанием было тут же схватиться за телефон и сказать: нет-нет, береги воспоминания; затем умолкнуть; затем сесть писать и в процессе письма освободиться от наваждения. Минувшим вечером зазвонил телефон, Э. взяла трубку, женский голос отозвался: «Извините, я ошиблась номером», — и теперь мы думаем, что это была она.
Мне придется с ней встретиться. Но я хочу, чтобы она оставалась там, в другом мире, в Эшридже; как на той лужайке в березовом лесу, куда никогда уже не вернуться. Жаль, что музею грозит вновь превратиться в гостиную; особенно потому, что она, кажется, совсем не изменилась. А я изменился.
Мой последний день в Св. Годрике. Принес шесть бутылок шерри и устроил нечто вроде прощальной вечеринки. Лавриджи преподнесли мне настольные часы; коллеги — Краткий Оксфордский словарь и сифон. речи, поцелуи, все очень любезны и доброжелательны.
Увольняюсь без малейших сожалений; думаю, не оттого, что я уж совсем бессердечен, а потому, что больше всего хочу писать. Мне нравилось находиться среди молодежи, ощущать теплое внимание девушек-иностранок; импонировала их миловидность, их приглушенная сексуальность, их движение на ощупь сквозь дебри семейного воспитания и богатства к духовному росту. Нравилось мне и большинство тех, с кем я работал: их непритязательность и общительность, решительное желание создать своего рода братство. Устраивал меня — с того момента, когда я возглавил кафедру английского языка, — и характер двусторонних отношений: для учащихся я был кем-то вроде старшего брата, а от других преподавателей оказался скорее дистанцирован; у меня и в мыслях не было слишком возвышаться над первыми и слишком тесно ассоциироваться со вторыми.
Это был медвежий угол. Но, случается, и к самому глухому медвежьему углу проникаешься симпатией. Оглядываясь назад, я сознаю, что принес больше пользы, чем сам ожидал, и именно потому, что работал отнюдь не в академическом учреждении, названием которого можно кичиться. Все, что от меня требовалось в этих стенах, — честно трудиться; я хочу сказать, не возникало искушения делать что бы то ни было ради престижа или продвижения по карьерной лестнице. Это всего-навсего работа изо дня в день, а когда она сделана, взятки гладки.
