Ко всему прочему, я еще и профессиональный отшельник-экзистенциалист. Не умею сходиться с людьми; мне они докучают, даже когда нравятся, пусть даже очень. Все чаще и чаще я ловлю себя на том, что молча слушаю или стремлюсь слушать. Помню, когда мне было чуть за двадцать, мне всегда хотелось говорить больше, чем было можно или уместно. Сейчас же единственные люди, с кем я могу разговаривать, — очень давнишние друзья, а большинство остальных мне приходится зачислять в Общую Массу — не из презрения, но с сожалением. Их головы не соображают, как моя, они не «свободны» и не «подлинны» (в том смысле, какой я вкладываю в эти слова). Я не виню их. Они жертвы — жертвы обстоятельств или просто рождены такими. Их — имею в виду коллег по Св. Годрику — я вовсе не намереваюсь вычеркнуть из своей жизни, но и оставлять их в ней не испытываю желания.
Том Мэшлер. Звонит — волнуется, что я пишу рассказы за деньги, что меня «доит» Кинросс. Не смешно ли, что он смеет давать мне подобные советы? Он, не исключено, знает все на свете о том, как продавать книги, я же знаю все о том, как их писать. Самое нелепое, что он даже не сознает, сколь оскорбительны такие «рекомендации».
Приятно быть «свободным», это как награда за добродетель. Мы по-прежнему тратим слишком много денег, но ведь мы столько лет прожили, не смея потратить хоть сколько-нибудь. Испытываю муки совести оттого, что ничего не жертвую на благотворительные нужды. Сознаю, что должен это делать; но, как и со всем прочим, даю такого рода решениям отстояться — так сказать, на время «запираю» их (да простится мне рожденный под настроение неологизм).
Сегодня прошелся по Флит-роуд и купил несколько книг. «Литературные реликвии» Фицджеральда (1889) в трех томах[742]; «Сочинения» Овидия в трех томах; еще один томик — Петрония и других римских скабрезных авторов; «Лоуренс Аравийский» Томаса[743]: «Избиение младенцев» Уиндема Льюиса (первое издание) и «Дневник» Барбеллиона (первое издание)[744]; кроме того, чашку и блюдце из Нью-Холла, сделанные в 1830 году; стаффордширскую переносную голубую вазу; альбом открыток эдвардианского периода (новое коллекционное увлечение) с видами Хэмпстеда и фото мюзик-холльных красоток; а также дрезденский горшочек для сливок за два фунта.
Часть свободного времени трачу, надписывая свое имя на сотнях книг, которые я приобрел за последние десять лет. На каждой значится: «Джон Фаулз, 1963».
Барбеллион. Его недооценивают — и как писателя, описывающего природу Англии в традиции Джеффриса/Лоуренса[745], и как феномен английского социума: исключение из правила, человек, чье творчество зиждется исключительно на пережитом опыте. По сути дела, он — один из первых «сердитых молодых людей».
Его ощущение себя неузнанным Гулливером в мире лилипутов; его отвращение к преклонению перед Библией; его перечитывание старых дневников и забвение столь многих из них; его метания от научного к художественному в подходе к природе; его расцвечивание повседневного — все это характерно и для меня.
Все мое «сознательное» детство — от десяти до двадцати лет — я провел, в одиночестве блуждая по сельской местности, наблюдая за птицами, разыскивая цветы, бабочек; полагаю, я был бы лучшим литератором, если бы больше читал и учился писать уже тогда, а не в возрасте тридцати с лишним. Но эта влюбленность в природу — так ли уж она тщетна?
Пишу заметку о «Коллекционере» — предположительно для «Энкаунтера». В ней замечаю, что с момента создания книги перестал грезить на тему Синей Бороды. Это соответствует действительности, но произошло не сразу. Одна из причин, не упомянутая в заметке, — то, что я уволился из Св. Годрика; иными словами, оказался оторван от самого плодородного источника. Думаю, некогда я «выкрадывал и заточал» архетипы — обобщенные образы девушек. Но на протяжении многих лет их должны были воплощать те, кого я знал лично, — ученицы.
На прошлой неделе Джон Фаулз оставил пост преподавателя в Хэмпстеде. Ему тридцать семь лет, а учительствовал он с момента окончания Оксфордского университета. На протяжении пятнадцати лет он отдавал письму все свое свободное время. Он закончил две книги и начал, но не дописал еще двенадцать. Считая, что его произведения непригодны для печати, он не отсылал их в издательства — до прошлого года, когда отправил агенту рукопись романа под названием «Коллекционер». Ее тут же купило издательство «Джонатан Кейп».
