и писал картину с натуры —
Картина получалась неплохая —
но написать я хотел совсем не то.
– Не получалось у меня написать то,
что я увидел в болезненно
расстроенных чувствах
или в радостном настроении —
– Такое бывало часто.
– И в таких случаях я начинал
соскребать все, что написал
– я искал в памяти ту самую первую картину —
первое впечатление – и пытался вернуть его.
То впечатление, когда я увидел больную девочку – рыжие волосы – бледное лицо – голова на фоне белой подушки, – исчезло в процессе работы.
– Я много раз переписывал эту картину – в течение года я соскребал ее бесчисленное количество раз – Я хотел добраться до того первого впечатления – Мне удалось выразить немалую его долю, но впоследствии я утомился, и цвета посерели.
Это стало первой версией «Больного ребенка» – которая сейчас находится в коллекции адвоката Нёррегора[90]. – Лишь много лет спустя я вновь взялся за эту картину – и тогда написал три новые версии. Здесь у меня получилось вернуться к тому первому впечатлению – цвету – здесь рыжие волосы резко контрастируют с бледным лицом и белой подушкой.
Позже я стал начинать сразу с первого впечатления и писал только по памяти – делал карандашную зарисовку, по которой затем писал – начиная с внешних контуров – и идя внутрь.
Картины «Фриза жизни» я писал только по тем впечатлениям, которые я воспринял в волнующие мгновения – и переносил на холст те образы, которые еще остались на сетчатке.
– Я писал лишь то, что помнил – ничего не прибавляя.
– Отсюда эта простота —
– и часто кажущаяся пустота
во многих картинах.
Я писал впечатления детства
– Выцветшие цвета тех лет.
– Писал те цвета и линии, которые я
увидел в возбужденном состоянии —
поэтому у меня и получалось вновь воспроизвести
вибрации того состояния.
Так создавались картины «Фриза жизни».
Своим искусством я пытался объяснить
для себя жизнь и ее смысл.
Я также старался помочь другим
прояснить для себя суть жизни.
Я всегда работал лучше всего
в окружении своих картин.
Я ставил их вместе и чувствовал,
что отдельные картины связаны между собой
по содержанию —
Расположенные вместе, они тут же
начинали звучать в унисон
и выглядели совсем по-другому,
чем по отдельности.
Возникала симфония.
Так я и начал писать фризы.
Эдвард Мунк со своими картинами в летней мастерской в Экелю. Фотография. Ок. 1934
В детстве мы в семье все рисовали, и отец с тетей поощряли наши занятия, хотя сами не слишком интересовались искусством – у моего отца преобладала фантазия и повествовательный талант, своими рассказами ему удавалось приводить наш ум в движение.
Помню, как в семилетнем возрасте я однажды взял в руки мелок и нарисовал на полу процессию слепых – в увеличенном масштабе.
Помню, какую радость мне доставила эта работа. Я живее ощущал свою руку, чем когда рисовал на обратной стороне отцовских рецептов.
То же чувство попутного ветра под крыльями, свободного движения рук я ощутил, работая над картинами для Аулы[91] – в крупном формате.
Я рос во времена реализма, который продолжался, уже когда я стал взрослым.
– Мой переход к монументальной и абстрактной живописи был, можно сказать, актом сопротивления, сопровождавшимся некоторыми угрызениями совести.
– Истинной верой для меня оставался реализм.
Мастерская – это в своем роде магазин.
К сожалению, у большинства художников это именно так – Я же никогда не думал о продажах – Я занимался изобретениями и экспериментами. В каждой картине я пробовал что-то новое, над чем в дальнейшем работал.
Поэтому мне необходимы мои картины,
и поэтому же я так многого добился. —
Со мной все время заговаривают о стоимости моих картин – До пятидесяти лет никто не спрашивал меня о ценах.
Не думаю, что к Эдисону приходили и спрашивали, почему он не продает свои телефонные аппараты —
или граммофоны.
Ницца – город счастья, здоровья и красоты.
В то время как по Европе гуляет сибирский мороз – и снежные бури свирепствуют в Алжире и Италии, а на улицах Тулона и Марселя насмерть замерзают дети, я сижу здесь, в Ницце, и загораю на солнышке возле открытого окна.
Солнце светит каждый день, жаркое, будто в июне.
Никогда еще Царица Средиземноморья не была так соблазнительна, так ослепительно хороша.
Вдоль побережья с одной стороны тянется Променад-дез-Англе, слепящий, вибрирующий в лучах полуденного солнца, а с другой бесконечными рядами стоят огромные отели и небольшие виллы.
Тут целое море гуляющих – отсвечивающее красно-белыми бликами зонтиков и пестрых весенних туалетов.
