Дневники обреченных полностью

Но, как человек, еще не расставшийся со своим телом, как имеющий еще в себе человеческое триединство своей цельности: дух, душу и плоть, которые по факту сознания не отрывались от земного существования, он продолжал, мыслить вполне по земному, не всегда и во всем сливаясь со своей обновленной, в Вечности и милости Божией, духовностью. От сюда мы можем наблюдать мысли то о малом отрезке времени, оставшемся ему на земле, то о долгом сроке пребывания и переживании о возможной потере обретенного душевного спокойствия, то о терзающих часть души, еще не видевшую Небо, нападках дьявольских, в опасениях ужасающей возможной богооставленности. Еще было в нем «верю — не верю», даже при уверенности в грядущем для него лично спасении.

Именно поэтому, ему трудно было объяснить свои переживания и их причины, да он и не мог этого сделать, поскольку большая часть из произошедшего с ним, не могло быть объяснена ни на одном из существующих языков, поскольку не изъяснима тайна с одной стороны бесконечности адовых мучений, а с другой, все таки их конечность в невероятном безвременье для тех, о ком молятся. О как же важно, что о вас было кому молиться по вашей кончине и в земном мире и в Царствии Небесном!

Буслаев решил прибегнуть к весьма приземленным моментам, понятным для соседей, которым показалось, что он желает стать значимым лицом в храме колонии, на что ему объяснили подробно возможность и этого. Вообще инвалиды, калечные и пенсионеры обычно содержатся в «инвалидном» отряде, где существовать проще, конечно, если «козел» * (Старшина или завхоз — арестант, назначаемый администрацией колонии на административную должность, имеющий большие возможности, кА помочь существованию арестантов, так и ухудшить их. Часто эти люди, имея некоторый административный ресурс, занимаются поборами с осужденных, тем проще это с пенсионерами, хотя того же часто не чураются и представители «блатного мира») не гад конченый и не занимается поборами со стариков и их пенсий — такое объяснение облегчило немного настроение «Гомера», с чем он приступил к молитовке, чувствуя в ней огромную необходимость.

С каждым словом ее приходило к нему понимание тщетности его опасений, он чувствовал снова присутствие силы, поддерживающей его из какого-то другого мира, где нет ни зла ни страха, через что он осознавал заново спасительность всего происходящего с ним, уже винил себя в уступках отчаянию, при отсутствии совершенно, каких либо причин, поскольку лишь последующие события могут сказать человеку благо творится для него сейчас или гибельность, и, конечно, верующий в Бога, понимает, что ничего Господь не дарует и не попускает в его погибель, а значит, слава Богу за все!

Любой другой на его месте прыгал бы от счастья, крича «аллилуйя», или что угодно, не в силах сдержаться от радости от конечности срока, но по себе знаю, понимание присутствие Бога в твоей жизни, сильно меняет человека, хотя бы на время этого чувства. Это так же верно, как и то, что прошедший путь от раскаяния к покаянию и искуплению, исповедовавший свои грехи и прощенный Богом, почти перестает быть мучимым своей виной, хотя никогда о ней не забывает, ибо, когда и человек прощает вас за нанесенную вами обиду, это снимает груз ответственности с сердца и прекращает угрызение вашей совести…

По сравнению с днем вынесения вердикта, Буслаев прибыл более подкрепленным к конечному заседанию, на котором София Валериевна должна была зачитать приговор. Предыдущее же заседание, то есть промежуточное, бывшее следующим за оглашением вердикта, пролетело не заметным — мы его пропустили, занятые объяснениями и рассуждениями, но уверяю вас ничего, ровным счетом не потеряли.

Что бы быть в курсе, нужно рассказать пару подробностей, заключающихся в клокочущей злобе обвинителя, позволившего высказаться не очень лестно о присяжных заседателях, а так же пообещавшего написать протест с требованием рассмотреть возможность пересуда, на что никто внимание не обратил, но последующие требуемые Лейбой цифры срока, буквально выкрикнутые им в сторону стеклянной «клетки» с обвиняемым, привели присутствующих в шок. Потребовав двадцать пять лет, он выругался в голос и буквально упал в бессильной гневе на свое место.

Теперь дело оставалось только за судьей. Понимая это София Валерьевна нервозно ждала появления, какой либо часто возникающей препоны в таких громких процессах, в виде рамок или, уже кем-то определенного срока. Именно поэтому она не удивилась, когда буквально с утра, в день вынесения приговора, на утренней «пятиминутке», когда очередь дошла до нее, председатель суда осторожно, предупредил, в отношении ее процесса, сразу после того разговора, перед началом заседания, кое-кто хочет поговорить с ней…

Несложно догадаться, кто именно появился в кабинете Софии Валериевны с самого начала создавая картину своей неопровержимости и недосягаемости, хотя и с выражением уважения и заведомой благодарности за содействие и понимание.