Дневники обреченных полностью

— По поводу линии…, защиты… А что тут может быть? Выбирать, мне кажется не из чего…

— Ну, собственно говоря, доказательная база неопровержима, вы признали, кроме всего прочего свою вину. Единственный вариант — напирать на невменяемость…, но вы и сами здесь все прекрасно понимаете… К тому же обвинитель обязательно станет оперировать вашими же выступлениями и усилиями в отношении других несчастных, в бытность вашу депутатом…

— Я понимаю. Значит?

— Я, все таки, хотел бы, несмотря ни на что, настаивать на том, что вы не могли контролировать свои действия…, иначе, пардон… Я вам не нужен — просто «отбывать номер», сидя рядом с вами в зале суда и выпускник способен. И вы сэкономите…

— Но вам же…. Вашему статусу не повредит ваше присутствие в «моем» суде….

— Можно и так сказать, хотя и так, честно говоря, хватает…

— Я бы вас просил остаться…, а линия…, ну что ж попробуем по-вашему!.. Хотел поинтересоваться…

— Я весь внимание…

— Никто на вас не выходил? Хотя бы интересовался мною?…

— Увы… Я так понимаю, что еще в первые месяцы кто-то и делал вид…

— Было дело, но быстро закончилось, я не очень коммуникабелен, друзей нет, знакомые рассосались, но я надеялся, в смыслеее…, точнее хотел бы предполагать…

— Кирилл Самуилович, поверьте мне, организм «тела», членом которого вы были, редко отторгает свое, но если уж это происходит, то как при гангрене. К вам лучше будут относиться ваши сокамерники, чем прежние соратники… — На том и кончили. Попрощавшись, Алексей нажал на звоночек, появившийся, как тень выводной, предложил выйти, сначала, адвокату, подследственного попросив подождать.

Просидев минут десять, Кирилл, встав, потихонечку начал обследовать помещение, что бы чем-то себя занять. Метров двенадцать квадратных — не больше, со столом посередине, причем, вбетонированном в пол, три стула — этим и ограничивалась скромная меблировка. Оказывается, было и окно, закрытое решеткой с внутренней стороны, но света он не видел, хотя и чувствовал что-то.

Начало казаться, что его забыли, но это не цепляло и не нервировало, напротив, даже обрадовало возможностью попробовать помолиться в одиночестве, которого он давно не ощущал. Встал к свету, он начал, вспоминая молитовку за молитовкой. Сколько времени он не мог сказать, свет, исходящий из окна перестал восприниматься, сам молящийся настолько увлекся, что не заметил, как дверь открылась, и кто-то тихо вошел.

Этот человек явно не знал, что лучше сейчас предпринять, охватившие его смешанные чувства, которые иногда, все таки появлялись, заставили некоторое время посопереживать несчастному, но будучи чрезмерно рациональным, став почти безэмоциональным, выработав в себе привычку не увлекаться личностями и их судьбой, быстро успокоился и дал возможность человеку закончить то, чем тот был занят.

Оба стояли, повернувшись лицом к окну, спиной к двери, странно было наблюдать через видеокамеру за этими двумя персонажами ответственному офицеру СИЗО, но делать больше было нечего. Через минут десять тот, что у окна развернулся и сев на стул, застыв в позе Сфинкса, второй сделал тоже самое, опустившись на седалище напротив. Казалось, они встретились только ради того, что бы помолчать, сидя друг напротив друга.

Бывший шеф и его советник, даже не поздоровались, будто только расстались.

Нависшее молчание, как гимн непримиримости, лег между ними, нарушаемое только звуками вдыхаемого и выдыхаемого воздуха — дышать приходилось одним. Но если гость и испытывал некоторые неприязненные чувства, то слепец, как называл Кирилла Самуиловича Сергей Петрович про себя, впрочем не совсем доверяя такому повороту дела, не испытывал ничего отрицательного в сторону пришедшего.

Направив в сторону гостя не отсутствующий взгляд, а все лицо, чем позволил полностью рассмотреть себя и прийти к выводу невероятных перемен, произошедших за это время. Он похудел, кожа выбелилась в тон совершенно белесым глазам, отросшие за несколько месяцев до плеч волосы, обрамляли по сторонам лицо, лишившееся любого признака суеты, позабыв и об обычной мимике — застывшие мышцы, если и «просыпались», то изредка и явно не желали этого сделать сейчас.

Утончившиеся губы, словно склеенные, оставались почти незаметными, нос только оставался почти прежним, обретя форму более заостренную, благодаря чему казался удлинившимся. Погустевшие брови, нависшими сугробами, оттеняли, похожие на вареные белки глаза — они и были центром, притягивающим взгляд, завораживающие и отталкивающие одновременно. Смотрящему на них человеку, казалось, что он видит за этой оболочкой вперившиеся в него зрачки, добрыми или злыми они определялись только интонацией речи или кончиками губ, чье микроскопическое движение вниз, вверх или в стороны, могло оттенять внутреннее состояние.