— Возьми, через год-другой пригодится, — Маура передал мне плоский удалитель волос. — А я у Кали всегда попросить смогу.
* * *
По весне, когда мне было уже четырнадцать, господин Ильба засобирался в очередную торговую поездку, на этот раз более длительную.
— Опять обнищали, — сетовал он. — Надо подправить дела.
«Обнищали» в его понимании значило, что огромные запасы продуктов, тканей, постельного белья, посуды, всякой домашней утвари и мешочков с золотыми и медными слитками в потайном чулане уменьшились настолько, что через них стал кое-где проглядывать пол.
— Ты остаешься за главного, Маура, — напутствовал он. — Вернусь не раньше, чем через две полные луны. За порядком следи, лоботрясов наших не распускай, — кивнул он в сторону меня и моего отца.
— Все будет в порядке, почтенный, — склонил голову Маура.
Мой отец подал нашему хозяину собранную котомку со всем необходимым, и Ильба наконец удалился к запряженной телеге, доверху груженой мешками с зерном. Две юные и свежие гнедые лошадки уже рвались в путь.
Снова полетели дни, и будто даже дышаться стало свободнее, а жить веселее, так как с отъездом Ильба ушел и чрезмерно строгий распорядок. Маура по-прежнему абсолютно не придавал значения разнице в сословиях, позволяя нам спать допоздна, гулять, когда вздумается, и есть и пить, сколько хочется.
Дорвавшись до хорошей, привольной жизни, мы с отцом быстро забыли, как было раньше, а знакомые рабы других хозяев, прослышавшие про это, завидовали нам, и вечерами, тайком от своих господ, приходили проситься в услужение к Маура.
Из-за своего инакомыслия молодой хозяин быстро нажил себе много врагов. После визитов рабов к нему начали наведываться их владельцы; уже по ночам и с угрозами. Угрожали пожаром, мором лошадей, откровенно обещали перерезать горло, если Маура не перестанет мутить воду в деревне. Тот поначалу пытался говорить с ними спокойно и по-человечески, но, поняв бессмысленность этого, для виду ужесточил обращение с нами — только чтобы сохранить имение в целости до возвращения господина Ильба.
— Простите меня, Ранугад, Бан, — сокрушенно сказал он нам после очередной стычки с соседом, пролезшим во двор. — Но я буду кричать на вас и помыкать вами, раз здесь такие порядки. Какой же я дурак, если думал, что могу что-то изменить, — он гневно ударил кулаком по столу и вышел.
Прошло обещанных два месяца, а господин Ильба все не возвращался.
— Куда он запропастился? — не находил себе места Маура, шагая туда-сюда по комнате и запуская руки в волосы. — Это чертово владение мне уже поперек горла стоит!
— Может, случилось с ним что? — осторожно предположил я.
— Да что могло случиться? Он же по диким краям не ездит, а в окрестностях его все знают и уважают, — уверенно возразил он. — Неужто какая-то бандитская сволочь на выручку позарилась?..
Мы сильно тревожились, через день ходили искать старого господина по всей округе, спрашивали и у местных, и у проезших торговцев — его никто нигде не видел. Ильба Лабинги будто провалился сквозь землю.
* * *
Вновь пришла зима, с ее короткими днями и темными холодными вечерами. Мы уже давно отчаялись в наших поисках, но о господине Ильба упоминали исключительно, как о пропавшем без вести — «временно отсутствующим», как подчеркивал Маура, не желая озвучивать крутящуюся у всех в головах мысль о гибели старика. Возможно, еще и потому, что свалившаяся на Маура ответственность за имение явно не очень радовала его; по крайней мере, на первых порах.
Зимой всегда было скучно и тоскливо — снаружи играла поземка и мороз сковывал деревья ледяными тисками, а в доме нужно было постоянно поддерживать огонь. Хвороста каждый раз не хватало, в лес страшно было сунуться из-за оголодавших волков, и жителям деревни только и оставалось, что сидеть по домам и дрожать в ожидании первого весеннего солнца.
Теперь, когда не было прежнего господина, Маура настоял, чтобы мы с отцом ночевали в его доме хотя бы в морозные ночи, ради экономии на хворосте при растопке только одного очага.
Проснувшись однажды утром на низкой кровати, я перевернулся на спину, сладко потягиваясь и наслаждаясь мягкостью постели. Я обнаружил, что ночью меня накрыли еще несколькими одеялами, так что я совсем не чувствовал холода. Мой отец спал на соседней кровати на толстых соломенных тюфяках, похрапывая время от времени. Лениво зевнув во весь рот, я наконец уговорил себя встать и пойти умываться.
Маура сидел у ярко горящего очага, скрестив ноги и укутавшись в одеяло.
— Как спалось? — поинтересовался он с улыбкой, перемешивая хворост.
— Очень хорошо, хозяин. Так тепло…
— Прекрасно, — кивнул он.
— А вы и не ложились? — удивился я.
— Почему? Ложился, — ответил Маура. — Просто рано встал.
Поднявшись с дощатого пола, он зачерпнул ковшом нагретой воды из котелка над огнем, и подлил в стоящий на табурете медный таз для умывания.
Я с благодарностью умыл лицо, радуясь, что не пришлось довольствоваться ледяной водой, иногда даже замерзающей за ночь, а он тем временем подошел к окну, приоткрывая створки и впуская тусклый свет и морозный воздух зимнего дня.
