Дневники путешествий полностью

Там нет адресов в нашем смысле: улица, номер дома… есть имена районов и квалитативные описания вроде «прекрасный белый отель недалеко от излучины Реки в районе Ганг Нам». Все эпитеты очень просты: белый, лазурный, золотой. И иногда красный. Как вариант: лазоревый, золотой и алый. На корейском флаге – красно – синий инь – ян и стилизованные триграммы четырех стихий. Любимое слово – чистый, чистота.

Чистота и аккуратность жителей Сеула до сих пор ломят мне сердце. Нет, так нельзя. Двадцать лет назад я сердилась за это же самое на немцев, а тут – здрассьте! Еще хуже! Только немцы спесивые, а корейцы мягкие, воспитанные и вежливые, конфуциански –почтительные к старшим и… вобщем–то, закрытые. Из–за поблескивающих стекол выглядывает, улыбаясь приветливо, неведомая потемка–душа, проницательно–непроницаемая. Не принято заговаривать с незнакомцем. Не принято здороваться сразу со всей аудиторией, компанией, тусовкой: только с тем, кого знаешь персонально, кому был представлен. И второй вопрос после первого – «как зовут?» – это: сколько Вам лет? Чтобы определиться сразу, покровительствовать или покоряться. Их собственный возраст совершенно не угадывается; ясно только, что за плоскими личиками с зародышами носишек и черными глазками с эпикантусом скрывается значительно больше лет, чем открывается. Не миндалины глаз – полированные агаты. А носы! Представляю, как их всех должен был внушительно пугать мой профиль.

Впрочем, насчет моего возраста они точно так же просчитывались. Один профессор, Чунг какой–то очередной, сказал мне на банкете: I cannоt guess your age. И обомлел, когда я ответила скромно–весело: fifty seven…

Банкет задавал господин вице–президент Оргкомитета Конгресса. Невесть почему, в первый же день он издали радостно понесся ко мне через пол–кампуса и зашумел: Рушия! Рушия! Оказалось, что пять лет назад, на Всемирном Философском Конгрессе в Стамбуле, его выступление сильно поддержала российская делегация. В благодарность за это сейчас он организовал специальный прием именно для российской группы, отдельно от грандиозного основного банкета, задававшегося при содействии, участии и в присутствии мэра Сеула. Welcome, Russian friends!

…Трудно сосредоточиться, вспоминается сразу масса деталей: элегантный номер в отеле, белый, бежевый, кофейный, just up to my liking; прекрасные оперные голоса певцов, хором исполнявших в ночи на фуршете на 2000 персон сольную «Sole mio»; пластиковые цветные широкие ленты по всем поребрикам в кампусе, указывающие точный путь в тот или иной колледж; крупные дружественные американцы; пестрые африканцы и индусы; синие горы; чудовищные небоскребы Samsung electronics и ему подобные; красочные домики, усыпанные иероглифами, на центральных улицах; и глубокий блеск захватывающих дыхание, знаменитых на весь мир, королевского фиолета аметистов… Живописный ухоженный кампус. Мелкие темно–зеленые веерные листочки гинко, чей прямой ствол символизирует, как оказалось, несгибаемый дух граждан; наглые мотороллеры прямо среди прохожих на тротуарах, – верткие, умелые развозчики товаров; спокойные лица виртуозных водителей; полицейские на роликах на площади перед императорским дворцом; огромные строительные машины, с виду точно чистенькие яркие игрушки, работающие устрашающе бесшумно и быстро; и совсем уж с ума сводящие пластмассовые четырехлепестковые большие розовые розы на необозримой ткани, скрывающей недостроенную стену соседнего шестидесятиэтажника. Белые перчатки рабочих. Серебряные мешочки с цементом. Возмущающая спокойствие чистота, тишина, сочные краски и заботливые голоса дикторов в метро. Неожиданно низкий (от легкого подросткового тельца такого не ожидаешь), звучный, поставленный голос: И – Э – Э! Это они так здороваются. (Голоса им ставят всем, музыке учат всех, с трех лет. И с тех же лет учат таэ–квон–до. Всех). Свежий ветер кондиционеров – и страшная, душная, пылающая, мокрая жара на улицах, по которым только что ходили муссонные дожди. Парочка таких дождей нам тоже досталась. Естественно, как раз в эти дни я забывала зонт. Однако он бы меня и не спас – слабенький, тонкий красный зонтик из Паралиа–Катарини… там ведь нет муссонов.

Промытые небеса наряжаются ярусами разнообразных облаков такой красоты и великолепия, что хочется прямо здесь лечь и начать, наконец, безраздельно смотреть на то, что поистине, первым первенствованием существования и первым первенствованием совершенства, достойно восхищенного, неотрывного любующегося взгляда, – на вечно сияющее, неистово–голубое небо Юго–Восточной Азии.

Использовала этот посконный оборот, дабы не использовать еще худший, патетический – «моей Кореи».