Не моя, нет, не моя. Не суждена. Их культуру с налету не поймешь, она только кажется простой по сравнению с японской или китайской. (Китайцев они, кстати, любят и уважают: старший брат; а японцев, понятно дело, нет). И зной там – не приведи боже, рано или поздно сердце не выдержало бы. Вон как днем шестого августа, единственный мой выходной, – я присела в центре города в пустынном переулочке на скамью под – грабом? акацией? гинко? – напротив какого–то дворика с единственной мыслью: всё. Это конец. Я прямо сейчас тут тихо умру от теплового удара вкупе с инфарктом. (А ведь мне нельзя. Еще дел полно).
И еда корейская ужасна. Не просто несъедобна, но – ужасна. В дрожь приводит даже воспоминание. Съедобны только рыба и чистый безвкусный отварной рис без примесей. И хлеб. (Да, вот хлеб замечательный!)
И платья их национальные совсем не нравятся мне: лиф стесняет, убирает грудь, а дальше, барыней –крестьянкой, пышный колокол, как для будущих мамочек, чтобы тщедушное тельце как – то компенсировать. Ладно.
Словом, не моя. Но какая же красивая, гостеприимная, умная, человечная, музыкальная и цветная, древняя и вместе будущая, обогнавшая наш век, чудесная и несравненная Моя Корея!
…Воспоминания все не приходят в порядок: это от того, что наложились друг на друга совершенно разные события. Между тем они, воспоминания, уже начинают забываться. Опасаясь последнего обстоятельства сильнее, чем первого, постараюсь теперь же изложить, что запомнилось, пусть хоть в относительно верной последовательности.
…Вечером 26 июля поезд уносил меня в Москву. Испытания начались в первые же пять минут: вагон был полон разгоряченных и воинственных фанов, возвращавшихся с футбольного матча ЦСКА – Рубин (Казань), закончившегося час назад с ничейным результатом. Потом оказалось, что ими был полон не один только мой вагон, но и почти весь поезд. Можете сами вообразить, что творилось всю ночь… особенно меня почему–то всегда задевает не собственно кровавая драка, а площадная брань.
Словом, начало утомлению было положено.
На Казанском вокзале мы восстановились с Натаном, который добирался в другом вагоне, и направили стопы в РФО – куда же больше–то? Там мы долго мешали жить и завершать последние важные, трудные и поспешные сборы милейшему Андрею Дмитриевичу. Постепенно в маленькую комнату набился народ: приехали трое из Оренбурга, потом Ставрополь, Владимир, Казань… В смысле, подъехал Миша Щелкунов; он добирался сам собой, не с нами. Он потом и на поезде не поехал: вынужден был готовить казанскую встречу для гостей. Но это отдельная песня.
В РФО очень красиво: картины, книги, журналы, добрейшая Надежда Николаевна угощает кофе с печеньем; но там страшно тесно, и народ, осознав пагубную роль помехи, разошелся побродить на пару часиков по Москве. А я осталась. Я хотела спать, или просто сидеть тихо в углу, не производя шума, чем и занималась вплоть до сакраментального: «Поехали!»
Этот долгий день, 27–28 июля, завершился для меня райским отдыхом в прохладном, простом и удобном «люксе»1, просмотром французского фильма, попиванием cafe con lecho, дарового: гостинец от Best Western Premier Gang Nam Hotel (каковой дар повторялся из вечера в вечер), и полеживанием на немыслимо шелковистых корейских простынях прославленного хлопка, натянутых так туго, что они оставались гладкими и под утро…
А народ пошел в это время гулять по ночному Сеулу! Почему я не пошла?
Ну, неважно. Береглась инстинктивно, наверное. Между утром и вечером случилось очень много всего: поездка впятером в Домодедово на превосходной, хоть бы и Сеулу, электричке; ожидание, очереди, таможня, досмотр, – причем я все время звенела, и меня натурально обыскивали: оказалось, это шпильки в косе (теперь они мне больше не надобны); пересуды на курительном пятачке с целью первоначального знакомства, и потом – сам полет.
Самолет мне страшно не понравился, официантки в нем – тоже, хотя теперь я не помню, чем. Наверное, мне рисовалось что–то более близкое к совершенству. Но лететь было интересно, ночь никак не наступала, и за бортом так и горела абрикосовая, яблочная заря, и вечная страна облаков нежилась в лучах незакатного солнца, которому мы летели прямо навстречу. Темная синева, замена ночи, стояла в иллюминаторе всего часа полтора.
Спать, естественно, не удавалось, тем более что я была стиснута между двух пассажиров (правым был Натан, слава богу). С тех пор и навсегда утвердился этот режим: мы никогда не спали, мы только ели. Это что–то дьявольское! Эффект был для меня, конечно, разрушительный.
Но еда в самолете была легкая, вкусная, Натан – прекрасный собеседник и заботливый спутник, и, когда мы летели над Желтым морем, я почувствовала, наконец, долго ожидаемое счастье.
Небо Кореи – что–то особое; оно не просто сияет глубоким голубым светом, но – как бы издает тончайший аромат цветов, именуемых там «бессмертие» – их много в Сеуле – и еще как бы ласкает кожу нежнейшим атласом, я не знаю, как ему это удается! И оно поёт. Это правда!
