– Друзья, но это же ведь вопрос компетенции Союзного совнархоза. Там мой коллега бывший директор Краматорского завода. Дуйте туда, он все решит. – Так состоялась первая моя «плодотворная» встреча с ним. О второй я тебе писал в очерке о Химиче, о том, как он Семенова отбрил на министерской коллегии за некорректную реплику о якобы его конструкторской некомпетентности.
Затем на моем горизонте появился такой же «орел», еще один зам. – Александров.
Ну а теперь, на закуску, о нашем различии и твоем главном вопросе: «Что такое хорошо и что такое плохо?». Точнее: «Что хорошо для микромира (жизни одного человека)?». Или еще лучше, как у тебя далее, но только в моем прагматическом звучании: «Почему человек испытывает удовольствие от секса, еды, движения к цели, к власти?» Ответ мой (без всяких твоих «нейромедиаторных выбрасываний» и величины их «оптимальности») ты должен знать. Это от того, утверждаю, что жизнь и движение всего живого по жизни, в том числе и человека, основаны на борьбе. А все перечисленное (и секс, и прочее) так или иначе связано с борьбой за существование и удобное место под солнцем.
А вот почему жизнь покоится на принципе борьбы? – Таких «основополагающих» вопросов я себе давно постановил не задавать. На них нет и не может быть ответа в силу, хотя бы, бесспорного существования пропагандируемой мной, математически затверженной, величайшей сущностной категории – «бесконечности». Впрочем, об этом ты у меня уже читал. Может отсюда мне действительно (в общем виде) все ясно и понятно. О конкретностях я не говорю: они действительно сложны, но ведь при их практическом разрешении мы занимаемся констатациями, а отнюдь не установлением этих сакраментальных «почему?». Почему, например, Е = МС2, а не чему-то (пока) другому? Точно так же: «Прогресс не благо и не вред», а то, чем человечество (опять пока) жаждет заниматься по каким-то своим ему приятным основаниям. Бывай здоров. Всем привет».
По ассоциации с приведенным в письме Гриншпуну случаем с Семеновым вспомнилась одна похожая история начала 80-х годов, когда во все возрастающем порядке деловое управление стало подменяться разной управленческой мишурой: придумыванием всеобъемлющих систем, контрольных и прочих комиссий, созданием эфемерных научно-производственных объединений и других казенных мероприятий.
Вот тогда-то Минчерметом по согласованию с Минтяжмашем было организовано несколько комиссионерских групп по проверке соответствия мировому техническому уровню последних пущенных в эксплуатацию крупных металлургических комплексов. Одной из таких, во главе которой был поставлен работник Минчермета Густав Карлович Лаур, поручили проверку цеха прокатки широкополочных балок. В состав группы входили кроме еще нескольких москвичей, Дроздецкая, Губерт и я.
Накануне назначенного дня совещания вечером мы с Дроздец-кой приехали в Тагил, а утром вместе с Губертом собрались в номере гостиницы и занялись подготовкой соответствующего документа на базе заранее мною еще дома сочиненного его чернового варианта. Москвичи с Лауром задерживались и собирались прибыть только завтра. А потому мы втроем, будучи давно уже полными единомышленниками во всем, что касалось данного объекта, его проектирования, строительства, пуска и освоения, его преимуществ и недостатков, быстро обсудили мой черновик, сколько-то подправили и напечатали в виде проекта общего комиссионерского решения. А назавтра положили проект на стол перед Лауром и остальными членами команды, представив его как плод нашей «напряженнейшей» вчерашней работы, проделанной нами, дабы не терять зря времени, а также упростить и ускорить работу группы в целом.
Лаур взял наш документ в руки, но, не дочитав и первой страницы, высокомерно изрек, что здесь все написано совсем не то, что требуется. Я примирительно с ним согласился. Что, возможно, и так, но что мы вчера в спорах при подготовке данного проекта полностью выдохлись и что у нас нет никаких свежих мыслей. Но если они есть у Густава Карловича и уважаемых остальных членов, мы предлагаем их сформулировать в письменном виде, а далее обсудить и принять. Лаур, как я рассчитывал, «клюнул» и тут же схватил чистый лист бумаги, услужливо ему поданный Дроздецкой. Достало его, как и Семенова, на одно первое слово. Произошла длительная пауза, после которой он попытался было пуститься в устные рассуждения, причем настолько убогие, что они едва ли могли быть перенесены на бумагу даже нашей, никем непревзойденной по таким случаям, Дроздецкой, а уж, тем более, самим Лауром. Я постарался насколько возможно вытащить его из весьма неприятного положения, к месту и не к месту ему поддакивая и успокаивая сложностью проблемы и что мы вчера в длительных разговорах и спорах якобы прошли через то же самое, пока не остановились, как нам кажется, на наиболее целесообразном варианте заключения с точки зрения его желаемой полезности. А в заключение привел еще и свою концепцию подхода к содержанию подобных документов.
