Цитует немедленно тех и других древних писателей и чуть только видит какой-нибудь намек или, просто, показалось ему намеком, уж он получает рысь и бодрится, разговаривает с древними писателями запросто, задает им запросы и сам даже отвечает за них, позабывая вовсе о том, что начал робким предположением; ему уже кажется, что он это видит, что это ясно – и рассуждение заключено словами: так это вот как было, так вот какой народ нужно разуметь, так вот с какой точки нужно смотреть на предмет! Потом во всеуслышанье с кафедры, – и новооткрытая истина пошла гулять по свету, набирая себе последователей и поклонников».
Знать бы, сколько подобных «достоверных» фактов сочинено человечеством?
В кафе НИИтяжмаш-а состоялся банкет по случаю 70-летия Б. Я. Орлова. Вести его Он попросил В. И. Лыкасова. В своем длинном вступлении, которое многократно по этой причине прерывалось присутствующими, Лыкасов подробнейшим образом рассказал не только о юбиляре, но и всех его родных и близких, в том числе собственной очарованности Орловым и теснейшей их с детских лет дружбе.
Известно, что Лыкасов отличался двумя способностями: умел красиво говорить и был выдающимся педантом. По поводу последней я с ним постоянно цапался, особенно, когда он возглавлял у нас отдел патентов и зарубежных связей. Помню, как курьез, один случай, когда я его вытащил к директору института Г. Н. Башилову за отказ выслать за рубеж чертеж общего вида какой-то машины, на котором была изображена эмблема нашего завода. Башилов чуть не час уговаривал Лыкасова, не то боясь испортить с ним отношения, не то еще по какой-то неизвестной мне другой причине. Кончилась история тем, что Лыкасов дал свое согласие на такую операцию лишь при условии подписи сопроводительных документов самим Башиловым.
Что-то от Лыкасова в этой части было и в Орлове, но, конечно, в виде несравнимо более приличном и всегда как бы прикрываемом разными «объективными» обстоятельствами. «Общепринятым» правилам и нормам он был тоже подвержен весьма в большой степени, однако, при прямом ему более или менее аргументированном замечании по сему поводу, мог не только с тобой согласиться, но многое из этого «общепринятого» даже покритиковать и тебя поддержать.
Приятелями становятся не просто так «по случаю»: есть нечто им свойственное общее, что их объединяет.
Сегодня хоронили А. М. Шушарина. Всю свою трудовую жизнь он проработал в отделе приводов, воспринял и освоил богатейшую школу М. И. Анфимова, известного в нашей стране специалиста в области редукторостроения, который мне нравился своей эрудицией, но которого я не воспринимал за его излишний педантизм и столь же излишнее «бескомпромиссное» отношение к однажды принятым своим решениям. К сожалению, эта школа в силу незаурядности натуры и достаточно сильного характера Михаила Ивановича была привита подавляющему большинству его ведущих конструкторов. Те же из самостоятельных натур, кто не способен был к таковым подходам, из отдела привода уходили в другие службы. Чуть не единственным исключением оказался Аркадий Михайлович, до конца оставшийся приводчиком. Своего начальника он воспринимал так, как и положено было по здравому смыслу: с четким разделением на то хорошее, что достойно заимствования, и то негодное, что подлежит отрицанию. Кроме того, был не равнодушен к новому, его воспринимал и всегда готов к разумному при этом риску. С ним было интересно и можно было плодотворно работать, даже лучше, чем с кем-либо другим из их приводческой команды.
С именем Шушарина у меня связана одна длиннейшая поучительная история.
