— Помогает, как может. Подавляйте своими средствами и атакуйте! Алло!.. Алло!.. Николай Васильевич! — звал я.— Карельцы никогда не подводили, они и сейчас не должны подвести! Алло!..
Но Заикина у телефона уже не было. Он совершенно не выносил, когда я случайно в бою называл его по имени и отчеству. Он считал тогда наши дела настолько плохими, что хватал автомат, срывался с места и бежал в один из батальонов, чтобы участвовать в бою лично.
— Черепанов! Почему не атакуете? — спрашивал я командира Новгородского.
— Не подавлен огонь. Пехота рванула и залегла, ничего поделать не может. А батальон Захарова совсем не поднялся.
— Почему?
— Захаров артподготовки ждет.
— Да что он? Артподготовка уже была. Часы-то у него есть? Сигнал атаки видел?
— И часы есть, и сигнал видел, а артподготовки, говорит, на его участке не было.
— Соедините меня с Захаровым! — требую у телефонистов.
— Я вас слушаю! — доносится голос комбата.
— Вы почему не перешли в атаку? Все атаковали, а вы лежите, товарищей подводите! — обрушиваюсь я па него.
— Товарищ первый, — отвечает он, — у вас по плану атака после артподготовки, а артподготовки еще не было.
— Как не было?
— На моем участке была только пристрелка. За сорок минут артиллерия выпустила не более двухсот снарядов. Сигнал я видел, но жду огневого налета. Произошла какая-то ошибка, вот я и выясняю.
— Ошибки никакой нет, сигнал был, и остальные батальоны уже атаковали, — говорю я.
— Но они же залегли, и никакой атаки не получилось. Что же мне делать теперь? — спрашивает Захаров.— Если артподготовки не будет, то огонь и мне не позволит атаковать.
— Одни не атаковывайте,— говорю я ему, — ждите повторного огневого налета и нового сигнала для атаки.
Через два часа мы снова пытались атаковать, и снова безрезультатно. Не принесла успеха атака и па второй день. Потери возрастали, а передний край оставался непрoрванным.
У дивизии Штыкова условия были не легче наших. Мы атаковывали на широком фронте между Сорокином и Малым Стёпановом, рассчитывая прорвать в центре своего участка и обойти сорокинский опорный пункт с запада. Штыков же атаковывал, хотя и на более узком фронте, но зато прямо в лоб на опорный пункт с его траншеями и сильной огневой системой.
Так же, как и мы, дивизия Штыкова не сумела добиться главного — подавить огонь противника, а без этого атаки затухали, едва начавшись.
Поздно вечером в конце второго дня наступления я зашел к Штыкову, чтобы обменяться с ним своими впечатлениями и посоветоваться насчет дальнейших действий.
За последние два дня нас сильно ругало начальство.
Мы в свою очередь ругали своих подчиненных, но дело от этого с места не двигалось. Для подавления огня артиллерии и минометов противника у нас не было средств...
— Руганью делу не поможешь, — сказал мне Штыков, — надо задачу обеспечить материально. Возьмем, к примеру, артиллерийское наступление. Мы имеем план, но разве это артиллерийское наступление? В чем оно должно заключаться? В непрерывной поддержке пехоты массированным, действительным огнем на всю глубину, пока не возьмем Сорокинo. Наша артиллерия должна подавить всю огневую систему противника, в том числе его артиллерию и минометы, и расчистить дорогу другим наземным родам. А разве похоже наше артнаступление на то уставное, о котором я говорю?
— Конечно, нет, — ответил я. — Если было бы похоже, то наверняка бы выполнили задачу.
— Вот, вот! — горячится Штыков. — Согласен! Но ведь в уставе-то все это записано? Записано. Учат нас тому, как надо организовывать наступление? Учат. Верховный требует сопровождать наступление артиллерийской музыкой? Требует. Так в чем же дело? Почему же не хотят выполнять этих требований?
— Уставные требования и требования Верховного выполняют, — говорю я ему, — только не везде, конечно. Там, где их выполняют, и успех налицо, вот, например, под Сталинградом. Там дела идут прекрасно.
— А почему же у нас нельзя этого сделать? — перебивает он меня.
— Нам отпускают меньше, чем там. Как-никак, там направление главное, решающее, а у нас второстепенное, вспомогательное. Там всего должно быть больше, чем у нас.
— Но и у нас на фронте есть кое-что, мы не такие уж бедные. Уверяю тебя! Надо только свои ресурсы использовать лучше, чем они используются, — говорит Штыков.
— А что бы ты хотел? — спрашиваю у него.
— Как что? Конечно, артиллерию, минометы. Надо создать соответствующую плотность и обеспечить эту плотность снарядами и минами.
— Было бы замечательно.
— А как же! Сколько у нас с тобой артиллерии? По тридцать стволов на дивизию. А сколько нужно, чтобы прорвать оборону? По скромным подсчетам, 60 — 80 стволов на один километр. Вот сколько! — Штыков ударяет ребром ладони по столу. — А теперь подсчитай, сколько мы должны с тобой иметь. Расчет простой — мне на два километра прорыва полагается полтораста орудий и минометов, а я не имею и одной трети того, что мне положено.
— Правильно. И снарядов отпустить нам по крайней мере раз в десять больше, чем нам их отпустили, — говорю я ему.
— И снарядов. Без снарядов пушки не пушки, их можно поставить хоть тысячи, а толку никакого.
