Нам удалось продвинуться на расстояние от трехсот до шестисот метров, захватить всю первую траншею и выйти ко второй. Казанский полк даже овладел частью второй траншеи, а его танки вырвались еще дальше, но пехота, попавшая под неподавленный огонь, продвинуться больше не смогла.
К вечеру противник подтянул резервы и сильными контратаками окончательно приостановил наше продвижение.
Ни в полках, ни в дивизии у нас уже не было резервов, а без резервов трудно развивать успех, трудно бороться и с контратаками. Выходили из строя люди, а задача оставалась невыполненной.
С тяжелым чувством возвращался я вечером со своего НП на командный пункт.
Весь лес севернее Сорокино оказался забитым ранеными. Некоторые из них в ожидании эвакуации бродили по кустам, другие лежали на снегу.
— Чьи раненые, почему не вывозите? — спросил я у одной медсестры.
— Дивизии Розанова, — ответила она. — Вывозим, не хватает транспорта. Сейчас стали помогать соседи, скоро заберем всех.
— А кто помогает вам?
— Дальневосточная дивизия.
«Хорошо, — подумал я, — что наши догадались помочь. Наверное, Воробьев позаботился...»
— Братишка, дай закурить! — подойдя к саням, попросил у меня один из раненых. (Я был так же, как и он, в полушубке.)
Это был молодой парень лет двадцати трех. Под полушубком у него темнел бушлат морской пехоты. Его забинтованная левая рука висела на перевязи.
Я вынул махорку, скрутил папиросу и подал ему. Он протянул правую руку и улыбнулся.
— Что с рукой-то? — спросил я у него.
— В Сорокине половину оставил. Эх, братишка, длинная история! Ванька Черемных подвел.
— Чем же он подвел тебя?
Моряк затянулся и стал рассказывать:
— Видишь, ворвались мы с ним в траншею, бежим по ней и гранаты бросаем. Метров сто пробежали. Люди бегут, «ура» кричат, и мы бежим, не отстаем, тоже кричим. Вдруг слева блиндаж. Я говорю: «Бежим дальше!», а Ванька свое: «Давай, посмотрим, нет ли там кого-нибудь!» и прямо в блиндаж. Я за ним. А немец как полоснет оттуда из автомага. Ванька повалился. Я — на него и давай поливать, а потом вгорячах последнюю гранату с пояса сорвал и внутрь бросил. Надо бы раньше бросить, да Ванька помешал.
— Что ж дальше? — спросил я.
— Когда я пришел в себя и осмотрелся, то увидел, что Ванька уже мертвый, а у меня кисть левой руки — фью-фью, — свистнул он. — Но я и одной рукой дотащил Ваньку до самого переднего края. Ах, как он подвел! И зачем нам было в блиндаж лезть? — в недоумении спросил он у самого себя.
«Какой исполинский дух! — подумал я. — У него пол-руки нет, а он стоит, покуривает и рассказывает о бое, как о будничном, простом деле».
И еще тягостнее становилось на душе оттого, что мы, имея таких прекрасных людей, никак не можем выполнить своей задачи.
— Почему в медсанбат не направили? — спросил я у раненого. — Заражение может быть!
— Не знаю почему, — махнул моряк здоровой рукой.
— Возьмите его с собой, подвезите. Пожалуйста! — стала умолять медсестра.
— Куда мы сможем подвезти его? — спросил я у адъютанта.
— Домчим, товарищ полковник, до командного пункта, а оттуда направим его в свой медсанбат, — сказал Пестрецов, которому очень хотелось помочь раненому.
— Ну ладно, садись, моряк, рядом со мной! — сказал я. — Сейчас мы тебя мигом доставим.
В штабе у нас не было сведений о ходе боя дивизии Розанова за истекший день. То ли его части дерутся за Сорокинo, то ли они обошли сорокинскии опорный пункт с запада и с востока и проникли в глубь обороны, то ли застряли в первых траншеях — из штаба дивизии Розанова нам ничего толком сообщить не смогли.
Управление войсками у Розанова было организовано очень плохо. Подразделения и части перемешивались, проложенная наскоро связь поминутно рвалась, глубокий снег и болота мешали подвозу боеприпасов, выносу и эвакуации раненых.
В значительной степени это были результаты поспешного и неорганизованного ввода в бой.
Весь второй день наступления наша дивизия вела напряженную борьбу за вторую вражескую траншею. Мы несколько раз занимали ее, и несколько раз противник выбивал нас оттуда ожесточенными контратаками. Сопротивление гитлеровцев нарастало.
К концу дня наша пехота окончательно выдохлась; артиллерия, израсходовав свои небольшие запасы, замолчала.
Находившаяся справа от нас дивизия наступления не вела, а у Розанова дела обстояли хуже, чем у нас. За ночь там навели порядок, но силы дивизии были уже подорваны, материальные средства израсходованы, и новый день успеха не принес. Бой, как и у нас, замер в первых траншеях.
Продолжало греметь только левее, в направлении главного удара армии, но и там бой шел с гораздо меньшим, чем вчера, напряжением. По всем данным, и второе наступление, не получив достаточного развития, начинало затухать.
Этот день я также провел на своем НП, волновался, переживал, принимал меры, по изменить ничего не мог.
Неудачи раздражали и подавляли морально. Невольно на память приходили бои прошлой зимы. Они тоже не давались легко, но были все-таки более успешны.
