– Прошу прощения? – переспросил он.
– Что, если я откажусь от пересадки?
Ее голос был почти не слышен, как сигнал SOS с корабля, потерпевшего крушение за многие мили от берега. Казалось, Венкман несколько мгновений обдумывал ее слова, потом медленно наклонился к моей дочери:
– Ханна, послушай меня, теперь у нас нет выбора.
Огорошенные, мы молча брели к парковке. Обычная жизнь вдруг показалась нам вопиюще и отталкивающе нереальной: дети, бегающие по больничной приемной; курящие за дверью пациенты; люди, жалующиеся на плохое автобусное сообщение с городом. Я шел, обнимая Ханну за плечи, сзади плелся Кэллум. У меня не было сил, чтобы подбодрить его. Я лишь сказал ему, что подвезу до города. Когда мы подъехали к его дому, он на секунду задержался в машине, наверное желая что-то сказать.
– Мне жаль, – выдавил он из себя.
Она никак не ответила, я тоже. Я лишь держался за руль и смотрел вперед, словно по-прежнему вел автомобиль. Я слышал, как он выбрался из машины и закрыл дверь. Потом он ушел, и мы остались одни. Я пытался придумать какие-то ободряющие слова – шутку, анекдот, что угодно, чтобы как-то разрядить обстановку. Это то, что мне всегда удавалось в любое время, по любому поводу. Но я не сказал ничего. Ничего. Вместо этого я завел машину и уехал. Нас преследовала оглушающая тишина.
Дома Ханна пробубнила, что хочет спать. Пока я доставал из багажника ее рюкзак, она сразу пошла наверх. Я стоял в прихожей, не зная, оставить ее в покое или пойти за ней, обнять и приободрить, постараться уверить ее и себя в том, что все получится. Но в глубине души я боялся, что не смогу сказать эти слова. Потому что я не верил в них. Я чувствовал себя бесполезным и напуганным.
Я подумал, что могу приготовить горячий шоколад. Приготовить и отнести к ней наверх, а если она спит, оставить у постели. Но когда я пришел на кухню и достал из шкафа банку, оказалось, что она пуста. Несколько мгновений я тупо смотрел на нее, а потом вдруг швырнул о стену так, что она разлетелась на мелкие осколки, обдав меня облачком коричневой пыли. Я стоял и смотрел на эту грязь, и, к моему великому неудовольствию, в гостиной зазвонил телефон. Я проигнорировал звонок, и врубился автоответчик.
– «Добрый день, это дом Тома и Ханны Роуз. Нас временно нет на месте. Пожалуйста, оставьте краткое сообщение…»
– Том, Том, ты дома?
Это был голос Теда, и я сразу догадался, где он и почему звонит. Я механически пошел через дом к телефонной трубке.
– Тед, – сказал я.
– А-а, вот ты где! Звонил советник Дженкинс. Он сказал, ты не пришел на совещание.
– Тед…
– Что случилось, ради бога? Боюсь, на этот раз все сорвалось.
– Тед, это Ханна. Ханна.
– О нет. Что такое?
– Это Ханна.
Я нажал на кнопку отбоя на трубке и дал ей упасть на пол. В каком-то ужасном оцепенении я вернулся на кухню и тяжело опустился на столешницу. На двери холодильника, прижатая магнитом в форме крошечной грозди бананов, висела наша с Ханной фотография. Мы радостно улыбаемся. Джей снял нас своим «поляроидом» в день первой репетиции фарса 1970-х годов. На ней шапочка с помпоном в розовую и голубую полоску. Я купил ее для Ханны ради смеха, но шапочка понравилась дочери, которая носила ее не снимая, хотя становилось теплее. Сейчас шапочка лежала в кармане ее рюкзака на кухонном столе. Я подошел, вынул шапку и посмотрел на нее. Ее приятно было держать в руках.
– Моя любимая шапка, – произнесла Ханна.
Я поднял глаза. Дочь стояла в дверном проеме, по-прежнему в просторной толстовке, по-прежнему мертвенно-бледная, не говоря о темных кругах под глазами.
– Папа, мне очень страшно.
– Знаю. Мне тоже страшно.
– Я просто не… Что я сделала плохого?
– Ничего, милая. Ничего плохого ты не сделала.
– Тогда почему все это происходит?
– Просто невезение, Ханна. Ужасное невезение, вот и все.
У нее затуманились глаза, я это видел. Впервые за много лет, я не мог даже вспомнить, когда такое было. Она опустила взгляд, и крупные слезы начали падать на линолеум. В этот момент мое собственное сердце готово было разорваться. Я знал, что никогда этого не забуду.
– Прости за то, что сбежала, – сказала она хриплым срывающимся голосом, вобрав голову в плечи.
– Все нормально, не думай об этом. Это в прошлом. Вероятно, я даже не стану тебя наказывать.
– А театр… совещание…
– Это не имеет значения, Ханна. Сейчас не имеет значения.
Она шла ко мне медленно, неуверенно. Я вспомнил, как она в два года делала свои первые шаги. Обычно она хваталась за диван и вставала, а потом отпускала руки и смело устремлялась ко мне или Элизабет, словно ходила уже много лет. После чего могла рухнуть на пол. Иногда мы подхватывали ее, и она смеялась. Ей в самом деле было смешно.
На этот раз я тоже подхватил ее.
– Прости меня, папа. Ой, папочка мой, мне так жаль!
У нее подкосились ноги, и она, рыдая, всем телом навалилась на меня. Я пришел в ужас оттого, что сейчас выпущу ее, не смогу удержать и мы оба упадем. В эти мгновения я почувствовал, что все в мире зависит от того, смогу ли я ее удержать, – это как последнее объятие в конце трагической сцены.
