Среди всех сокровищ своей поразительной карьеры она хранила мои сценарии, мою жизнь. Это для нее что-то значило. Я прижимаю листки к груди и плачу. По-настоящему плачу.
Дома я застаю папу в его кабинете, уставившегося в пустоту.
– Папа, не поверишь, что я нашла у Маргарет! – ору я.
Он поворачивается в кресле:
– Салли с тобой? Мне надо с ней поговорить.
Его странный тон настораживает меня. Я начинаю думать, не случилось ли что-нибудь с Филом или театром. Не могу разгадать выражение его лица, но понимаю, что сейчас не время для ностальгии. Поэтому поднимаюсь к себе в спальню и раскладываю сценарии на письменном столе.
Несмотря на то что я раздавлена, напугана и несчастна, а замужество Салли разваливается на куски, мы обе воспрянули духом от этой грандиозной находки. Удивительно, какая малость способна многое изменить – крупица удовольствия, слабый луч света, дуновение попутного ветра. Иногда этого бывает достаточно, чтобы уберечь человека от большой беды, пусть даже и ненадолго.
Маргарет спасла пьесы. Пьесы рассказывали о магии театра. Нашего театра.
У меня в голове забрезжила идея – потенциально невыполнимая. Может быть, дело в лекарствах, которые я принимаю, или в истощении, возможно, у меня галлюцинации. Я хочу сказать Салли, но это слишком глупо и слишком поздно.
Или нет?
Пока я размышляю об этом, я слышу, как Салли внизу прощается с папой, а потом открывается и закрывается входная дверь. У меня нет сил бежать за ней, так что я посылаю ей эсэмэску.
По-моему, надо спасать театр.
Домашний телефон начинает звонить почти сразу же.
– Ханна, – говорит Салли, – тебе мало волнений за один день?
Я излагаю ей свою идею, она переполняет меня. Полчаса спустя мне удалось убедить ее, что я не чокнутая. Как будто дух Маргарет воплотился во мне, подобно кресту между Мэггом и Йодой.
– Если мы собираемся это сделать, нам необходимо всех собрать, – говорит Салли. – И нельзя говорить твоему папе. У него и так забот хватает.
– Что ты имеешь в виду?
– О-о… ничего. Все нормально, просто… скучные дела. Во всяком случае, нам надо организовать встречу, но не в театре, а где-то еще. Где-то в незаметном месте.
– Я знаю такое место.
Ханна отсутствовала вместе с Салли больше часа, когда зазвонил телефон. Моей первой мыслью было: о господи, что случилось? Жизнь превратилась в какую-то мелодраму. Я ждал, что каждый стук в дверь, каждое письмо, каждый телефонный звонок принесет с собой катастрофическую новость.
Поэтому, когда голос, который я не сразу узнал, спросил: «Том, это ты?», я с облегчением вздохнул. Это не была Салли, позвонившая сообщить, что у Ханны случился коллапс. Это, вероятно, не был член совета, пожелавший сообщить, что они нанесли по театру успешный ракетный удар.
Потом я понял, кто это.
Голос был слабым и надтреснутым, он доходил до меня через тысячи миль, из другой далекой жизни.
– Привет, Элизабет, – сказал я.
Я, бывало, называл ее Лиззи. И только через год узнал, что ей не нравится это имя, потому что какая-то девчонка в школе ходила за ней по пятам, говоря нараспев: «Деловая Лиззи, Деловая Лиззи» – и дергая ее за волосы. Это продолжалось несколько недель, пока однажды Лиззи не развернулась и не двинула ее по лицу, выбив зуб. Никто больше с тех пор не называл ее Лиззи, пока не влез я. По какой-то причине она не остановила меня и вроде бы не возражала. Это было для нас чем-то сокровенным. Все это давно прошло.
– Я только что получила твое сообщение, – сказала она. – Извини, ездила по делам в Абу-Даби. Как она?
– Справляется, но, думаю, до нас это еще не дошло в полной мере.
– О господи, бедняжка моя! – откликнулась она, словно говоря о хомячке, перенесшем легкую хирургическую процедуру.
Ее спокойствие казалось мне почти сюрреалистическим, оно пробудило все мои страхи.
– Я за нее боюсь, – сказал я. – Не знаю, что ей придется вынести. Теперь не знаю.
– Она сильная, она реалист – она преодолеет трудности. И что будет дальше? Врачи намерены держать нас в курсе?
Я молчал, пытаясь переварить употребление ею слова «нас», оно застряло у меня в глотке, как рыбья кость. Не было никакого «нас».
– Ей придется на три дня лечь на обследование в кардиоцентр «Грейт-Ормонд-стрит», – сдавленным голосом произнес я. – Тогда мы узнаем больше.
– У меня есть приятель в Лондоне, известный кардиолог. Когда я прилечу в субботу, немедленно ему позвоню.
В мире настала тишина, я почувствовал, что у меня заложило уши, телефон в руке стал невесомым.
– Ты слушаешь? – прокричала Элизабет.
– Я… Что ты имеешь в виду – когда прилечу?
– Я лечу обратно. Моя личная секретарша вчера все забронировала. Напишу подробно по электронной почте. Надо же, из всех мест – чертов аэропорт Гатвик!
– Но…
– О-о, не волнуйся, Том, я не собираюсь появиться у тебя на пороге. Придумаю, где остановиться. Я понимаю, это будет нелегко, но мне необходимо ее увидеть. Господи, тяжело же ей пришлось!
– Извини, но что ты об этом знаешь? Элизабет, бог мой, ты десять лет не видела ее и не говорила с ней.
