Во всяком случае, ничего не поделаешь. Вот такой серьезный разговор у нас состоялся. Мы возвращаемся к чтению, но про себя я думаю, как это – быть в депрессии и что в точности это означает. Он часто грустит? И есть ли у него склонность к самоубийству? Какая-то ужасно эгоистичная часть меня думает: а мне это надо? Что я делаю здесь с этим парнем? Меня случайно занесло в эту историю, а теперь оказывается, что все так сложно. Но потом Дэв ставит диск Ника Кейва, и я думаю: вот я сижу здесь, читаю комиксы, и парень такой милый, и все вполне терпимо. Дверь магазина открывается, и вваливается Рики. Наверное, Дэв написала ему или что-то еще, но он направляется ко мне с двумя банками колы и пакетом донатов.
– Для наших гостей, – говорит он и ставит угощение на столик.
Я едва не плачу от такой доброты.
Так что, когда время подходит к шести часам и магазин закрывается, уходить совсем не хочется. Другие фанаты комиксов выходят, шаркая ногами и сжимая в руках пластиковые пакеты с книгами. Мы с Кэллумом кладем на полки все книги, которые не можем купить. Дэв обнимает меня на прощание. Рики поднимает руку в вулканском салюте.
Потом мы снова на улице, оглядываемся по сторонам, не зная, как себя вести.
– Спасибо, – говорю я Кэллуму.
– За что?
– За твой отличный план.
– Ну, это была в основном твоя работа.
– Спасибо, что не стал заставлять меня идти с твоими друзьями. Спасибо, что спросил меня, что хочу делать
– На здоровье. – Потом он говорит: – Ханна?…
– Да?
– У тебя бывают такие моменты, когда ты думаешь: что бы ни случилось, у меня есть этот день? Типа это только мое, никто не может отобрать его. Сегодня принадлежит мне, и я могу наслаждаться им, и все воспоминания сохранятся. В этом есть какой-то смысл?
– Да, есть. Абсолютно.
– Ну, это был один из таких дней. То есть для меня.
– Для меня тоже.
– Правда?
– Правда.
– Ханна, можно дать тебе эту штуку? Это охренительно глупо, но… я просто хочу, чтобы ты посмотрела.
Он достает что-то из рюкзака – это большая тетрадь. Я начинаю листать ее, но он останавливает меня.
– Нет, не сейчас, подожди, пока я не уйду. Я… Мне неловко.
– В чем дело? Почему? Ты ведь не написал мне сонет, верно?
– Нет.
– Ты нарисовал меня, как одну из твоих французских девушек?
– Что?!
– Ну, знаешь, сцена из «Титаника», где Кейт Уинслет выставляет свои сиськи и…
– Нет! Просто возьми домой и посмотри позже. И потом скажешь, что ты об этом думаешь.
– Обязательно.
Ну вот, я упомянула сиськи Кейт Уинслет. Я в этом настоящий профи.
– Через несколько недель в Бристоле состоится конференция по изданию комиксов, – говорит Кэллум. – Там будет такая штука, когда ты сможешь принести свои рисунки, чтобы издатели и редакторы дали свою оценку.
– Круто! Поедешь?
– Не знаю. Сомневаюсь. Черт! Нет, вряд ли.
– Почему нет?
– Я говорил тебе почему.
Я смотрю на него, но он отводит взгляд, и мне не хочется давить на него и испортить весь день.
– Пожалуй, я пойду. Меня ждет папа.
– До свидания, Ханна Роуз.
Он подходит совсем близко, и это чувство мне знакомо. Похоже на тот момент сегодня днем, когда вокруг нас разлился горячий золотистый свет. Он целует меня в щеку, потом еще раз где-то у рта. Мы на секунду замираем, и мои пальцы скользят по его руке. У него гусиная кожа.
Каждый год, когда я была маленькой, папа ставил пьесу на мой день рождения. Он делал это, чтобы помочь мне справиться с ежегодным обследованием сердца, а еще со страхом и неуверенностью, которые я ощущала почти каждый день. Он называл эти дни Днями чудес, потому что считал, что чудеса побеждают все на свете. Он превращал эти дни в нечто удивительное и потрясающее. Он, бывало, нанимал музыкантов, которые играли у театра, встречая меня с друзьями. В фойе одетые в театральные костюмы люди угощали нас пирожными, конфетами и газированными напитками. Казалось, от этого театра исходит все добро в мире, как от Космического Куба в комиксах про Капитана Америку. Совершенный источник света и силы.
Но сегодня, господи, сегодня это тоже было! Не было ни театра, ни сцены, ни театральной магии. Только я и этот парень и то, что мы заставляли друг друга чувствовать. Звучит ужасно глупо, но когда я коснулась его руки, то, что я испытала, было… чудом.
Значит, что бы ни случилось, оно не настигнет меня сегодня. Не сегодня.
Сегодня.
Мой день.
По мере того как август подходил к концу, все яснее становилось, что лето в самом разгаре и даже не думает уходить. Поскольку все происходило в Британии, люди на всю катушку пользовались погодой – переполненные пляжи, резвящаяся в парковых фонтанах детвора, ароматы барбекю в воздухе, – но потом начались пищевые отравления, поломки поездов, и наступила анархия. Теперь я в основном отправлялся в театр в новой униформе: шорты с накладными карманами, белая полотняная рубашка и панама. Я отпустил бороду. Ханна сказала, что я похож на подвыпившего серийного убийцу, путешествующего автостопом по Провансу.
