Мы с Тедом захлопали первыми – полагаю, мы лучше других знали этот монолог, – затем присоединились остальные. Аплодисменты были скромными, ведь нас было всего несколько человек, но они разнеслись эхом по всему пространству, как бы стягивая объем, – акустический трюк, льстивший любым актерам, которых мы приглашали. Потом, продолжая хлопать, Ханна встала с заплаканными глазами, и я присоединился к ней, а потом Тед и Салли, и очень скоро – все прочие. Маргарет по-королевски взмахнула вялой рукой:
– Благодарю вас. Вы так добры. Мое представление окончено. Когда умер мой муж, я думала, что останусь одна. Но этого не случилось. Я была с вами, и это было чудесно. Наверное, мне пора вновь увидеться с Артуром. Берегите друг друга, берегите это место. У всех театров есть душа. У этого будет моя душа.
Она вновь замолчала. Луч прожектора продолжал освещать ее, и, не зная, как закончится это сюрреалистическое прощание, в темноте зашевелились зрители.
В конце концов откашлялся Шон.
– Думаете, она… – начал он.
Но потом Маргарет оживилась, как какой-нибудь автомат с ярмарки, предсказывающий будущее.
– А ты… – указывая на Джеймса, сказала она, – ты совершенно точно влюблен в Шона. Ради бога, скажи ему об этом.
Потрясенная тишина. Все глаза вдруг обратились на Джеймса. Он как будто собирался что-то сказать, потом передумал, потом начал опять.
– Ты права, – запинаясь, произнес он. – Не понимаю, как ты догадалась, черт побери, но ты права!
Шон взглянул на него:
– Почему ты ничего не говорил?
– Потому что… я не хотел… не мог… то есть ты же гетеросексуал…
Мужчины уставились друг на друга в полумраке зрительного зала.
– Разве? – спросил Шон. – Приятель, на самом деле я не уверен.
Немногочисленная публика вокруг хранила молчание.
– А правда, – сказала Маргарет, – что вы все будете без меня делать? На самом деле сейчас я чувствую себя довольно хорошо. Может, мне неправильно поставили диагноз? Прошу вас, снимите меня с этой сцены и отвезите домой. Я абсолютно здорова.
Маргарет умерла двадцать три минуты спустя. Мы погрузили ее в «скорую», но по пути домой она потеряла сознание. Это все-таки случилось. Последними ее словами были: «Не тряси кресло, тупица, я однажды обедала с королевой-матерью». Вероятно, так она и хотела умереть – немного трагедии, немного фарса. Все увидели смешную сторону. Все, кроме меня. Я чувствую себя совершенно опустошенной и больной, словно кто-то вычерпал все мои эмоции механическим ковшом.
Через неделю мы готовимся к похоронам. Оказывается, такие вещи можно организовать гораздо быстрее, если приглашать почти некого. По крайней мере, вся театральная труппа собралась у крематория, похожего на безобразное бунгало, поставленное в центре кладбища. Больше никого не было. Ни родственники, ни другие друзья, ни неожиданно возникшие в последнюю минуту актеры с телевидения семидесятых годов. Только наша компания, ожидающая назначенного часа. Нам оставалось двадцать минут на прощание. Целая жизнь, уместившаяся в отрезок времени короче эпизода из мыльной оперы «Жители Ист-Энда».
Всю неделю папа висел на телефоне, занимаясь организацией похорон. Из своей спальни я слышала, как он вновь и вновь отвечает на одни и те же вопросы: нет, мужа нет, братьев или сестер тоже, и детей. Потом с вами сидят хмурые распорядители похорон, со скорбным видом объясняя, сколько стоит стандартная процедура кремации, словно продают окна с двойным остеклением.
Недавно ко мне зашел Кэллум. Папа позволил ему посидеть в моей комнате.
– Тебе не обязательно говорить, я здесь. Просто рядом с тобой, – сказал Кэллум.
Мы долго сидели рядышком на моей кровати. Я протянула к нему руку, и наши пальцы соприкоснулись.
– Я и правда хочу поехать в Бристоль, – сказала я.
