Женщина сидит у ручья, протекающего по кладбищу. Это Анджела, совсем одна. Я перехожу на шаг и приближаюсь к ней сзади. Сердце у меня громко стучит, дышу я хрипло и с трудом. Но она не поворачивается и не приветствует меня. Я сажусь рядом, и несколько секунд мы молчим.
– Уже закончилось? – наконец говорит она. – Прости, что ушла раньше.
– Я тоже ушла раньше.
– Просто… из-за сестры…
– Она уже…
– Нет. Но думаю, скоро. Очень скоро.
Слышатся очень отдаленные, еле слышные раскаты грома. Ручей почти пересох. Наверное, скоро наполнится водой.
– Джулия, – говорит Анджела. – Мою сестру зовут Джулия. Она на семь лет старше меня, но мы всегда были очень близки. Когда мы были девочками, у нас были все эти красивые куклы. Мы часами расчесывали им волосы, одевали их. Наша бабушка вязала им одежду и присылала ее в свертках из коричневой бумаги. И потом, в школьные годы – экзамены и мальчики, все это, – она всегда присматривала за мной. Она была такой забавной, такой замечательной. Я ее обожала. Она первая из нашей семьи поступила в университет. Когда я приехала к ней в гости, она повела меня в кафе пить чай, купила мне книги и косметику. Знаешь, когда становишься старше, уже не так часто видишься с близкими – работа, дом, дети, если повезет, и все такое. Но мы всегда были близки. Три года назад, как раз после смерти мужа, она начала все путать и забывать вещи – важные вещи. Это становилось очень серьезным. Нам пришлось найти ей пансионат. Мы выбрали хорошее место, недалеко от дома. Персонал отличный, но с ней бывает трудно. Кричит, швыряется всем, что под руку попадет, ругается. – Анджела умолкает, и я чувствую, как она дрожит всем телом; я накрываю ее руку своей. – Она моя старшая сестра, Ханна. Она учила меня водить машину на своем «релиант-робине». Она помогла мне выбрать свадебное платье. Когда наш старший сын заболел коклюшем, она две недели жила у нас. Убирала квартиру и готовила. Она говорила: «Ты моя маленькая сестренка. Это моя работа». Сейчас все, что нас связывало, ускользает прочь, и я никак не могу выбросить это из головы. У Теда в гараже разваливается его чертов мотоцикл. Я знаю, он злится на меня за то, что мы не можем никуда уехать, но что я могу поделать? Она заботилась обо мне. Прости. Прости меня, пожалуйста. Это тебе совсем не нужно.
– Нет, – говорю я. – Вы не правы. Это как раз то, что мне нужно. Здесь все относятся к тому, что произошло, как… как к чему-то забавному. Добрая старая Маргарет – вносила свою лепту на сцене и отдала Богу душу в «скорой». Какое великое шоу!
– Но она была твоей подругой?
– Да. Но дело не в этом. Не совсем в этом.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Я не могла больше этого выдерживать. Все смеются, болтают, поют и предвкушают поминки. Они станут рассказывать истории про нее, поднимут бокалы в память о ней, и это все. Просто я хочу, чтобы кто-нибудь сказал: «Маргарет умерла, и нам очень грустно, и мы будем ее помнить». Я хочу, чтобы ее смерть значила несколько больше, чем просто шанс рассказать несколько баек и наклюкаться. Что, если никто не запомнит, какая она была на самом деле?
– Ты запомнишь, – говорит Анджела.
Непроизвольно я издаю этот чудной фыркающий звук, якобы изображающий иронический смех, но глаза у меня наполняются слезами, и я хлюпаю носом. Анджела протягивает мне салфетку, и я с шумом сморкаюсь. Может быть, у меня аллергия на кладбища. На наши лица капают нежные капли дождя, легкий ветерок играет листьями ив.
– Так или иначе, – говорю я, – забудьте. Все в порядке.
– Ханна, ты…
– Ладно, я лучше вернусь туда.
– Ханна…
– Анджела, хотите знать, что, по-моему, самое лучшее, что вы с Тедом можете сделать для вашей сестры? То есть, наверное, не хотите, поскольку мне типа пятнадцать.
– Нет, хочу. Продолжай.
– Просто… будьте счастливы. Заботьтесь друг о друге. Живите. Вот в чем дело. Сестра, которая играла с вами в куклы, отправила вас в университет и научила водить машину. Думаю, она хотела бы именно этого.
Некоторое время Анджела смотрит на меня, и я думаю, уж не рассердилась ли она. Кому захочется услышать важный совет от человека, которому по возрасту еще не разрешается пить, водить машину или пойти в армию? Но ее лицо смягчается в улыбке.
– Устами младенца… – говорит она.
А потом мы, взявшись за руки, возвращаемся к крематорию. Я стараюсь не глядеть на могильные плиты. Вместо этого я вспоминаю о том, как пила чай со своей подругой, как мы сплетничали и смеялись. Она была умной и живой, но теперь она улетела, как пепел, подхваченный ветром.
