— И это все, что ты можешь мне сказать по итогам моей душещипательной… я хотел сказать, душеспасительной исповеди?
Эйлин пожала плечами.
— Ну, а что еще? Я, конечно, не могу успокоить тебя тем, что, мол, на твоем месте любой стал бы сволочью. Ты, судя по всему, и сам знаешь, что это не так.
Ниваль криво усмехнулся и сказал:
— Спасибо, добрая ты душа.
— На здоровье, — ответила Эйлин. — Не каждый стал бы сопротивляться судьбе хотя бы так, как это делал ты. То, чего ты достиг, вообще многим не снилось. — Она махнула рукой. — Короче, к черту эту душещи… душеспасительную философию, я уже пьяная.
Она взглянула на него и, похлопав по плечу, с сарказмом произнесла:
— Но, если ты вдруг захочешь переквалифицироваться из расчетливых гадов и пройдох в кристальные душки и, как следствие, вылетишь из Девятки — добро пожаловать в мои владения. Я тебя не брошу и не дам пропасть твоему таланту трубочиста.
— Ты не женщина, Эйлин, ты мечта, — в тон ей ответил Ниваль, подавая руку для пожатия, — и где ты раньше пропадала? Вместе мы бы…
— Так, отставить, — перебила его Эйлин. — Не смущай мою юную душу всякими мерзостями.
— Юная душа? — Хохотнул Ниваль. — А ты знаешь, что Нашер сделал меня своей правой рукой, когда мне не было и двадцати пяти лет.
Эйлин ошарашено посмотрела на него.
— Ты стал начальником Девятки в двадцать пять лет? А сейчас тебе сколько?
— Тридцать будет в марте.
— Я и не думала, что ты такой молодой.
Ниваль хмыкнул.
— Между прочим, меня посвятили в рыцари, как и тебя, в 22 года. Но своих родовых владений у меня до сих пор нет.
— А они тебе нужны? — С сомнением спросила Эйлин.
— Уже нет, — он подмигнул ей, — у меня есть невеста с приданым.
Она поднесла к его носу кукиш.
— Вот тебе приданое. Раз я выгодная невеста, то найду жениха познатнее тебя.
Они поболтали еще немного, перешучиваясь и строя предположения о возможной родословной Эйлин и о том, кто из знатных граждан Невервинтера мог бы составить ей партию. Предложенную Эйлин кандидатуру ее соседа Грейсона Ниваль отверг в нецензурных выражениях, заявив, что лучше отдаст ее в жены самому Нашеру. Вскоре оба почувствовали, что шнапс окончательно подавил их волю к сопротивлению сну и усталости. Шум снаружи стал стихать. Видимо, кентавры тоже устали праздновать. Кто-то из них, желавший уединиться со своей дамой, стал барабанить копытами по дверям сарая и громко ржать, словно позабыл, что владеет человеческим языком. Но Ниваль заорал, что помещение уже занято, и если он намерен колотить в дверь до утра, то пусть хотя бы делает это ритмично. Что-то обиженно проворчав, незадачливый влюбленный пошел искать счастья в другом месте, а Ниваль повернулся к смеющейся Эйлин и, улыбнувшись, сказал:
— По-моему, здесь стало жарко. Нам лучше лечь… на разные кровати.
Эйлин приподняла брови и игриво спросила уже совершенно непослушным языком:
— Боишься, что я с пьяных глаз опять полезу целоваться?
Ниваль ничего не ответил, лишь смерил ее мутным, блуждающим взглядом и стряхнул соломинку с ее растрепанных волос.
— И еще. Если почувствуешь, что я к тебе пристаю — сделай мне как можно больнее, хорошо?
Эйлин почесала голову.
— Ну… Это всегда пожалуйста, но…
— Прекрасно, — перебил ее Ниваль, — спокойной ночи.
Он отполз подальше и, положив под голову куртку, лег на спину, вдыхая пряный запах сена. После этого разговора в его душе что-то встало на место. Женщина выслушала его, не закатывая глаз, не выражая бурного сочувствия или отвращения. Не удивляясь. Подумаешь, жизнь, как жизнь, ничего особенного. И сейчас, чувствуя, как его расслабленное алкоголем, невесомое тело увлекает в тягучую воронку нетрезвого сна, он не боялся, что, проснувшись наутро, будет раскаиваться. Его подозрения последних недель подтвердились: в его жизни появился человек, который говорил с ним на одном языке и которому он мог доверять, как самому себе. И он даже не жалел, что это оказался не мужчина.
С высоты корабли казались игрушками, расставленными на шелковой струящейся ткани игрушечного моря. Но ветер по настоящему свистел в ушах, а вечернее солнце слепило глаза. Огненно-рыжий дракон вынырнул из окрашенного розово-оранжевой пастелью облака и устремился к раскинувшейся внизу блестящей синей глади. Вот уже отчетливо стала видна серо-зеленая полоса берега, к которому он стремился, а между ним и берегом — те, кого он должен был уничтожить. Зачем, что они ему сделали — это стерлось из его памяти. Но это была его война, и он это знал. Он был рожден для нее. Горячая кровь текла по его жилам, а воздух в его легких превращался в огонь для того, чтобы он мог убивать. Он не задавался вопросом, почему так. Небо было его стихией, родным домом. Ощущение полета, свободы, легкости и бьющегося в груди восторга всегда обращались в желание уничтожить любую преграду. А они почему-то встречались ему все чаще и чаще.
