Помню: возвратились откуда-то из гостей зимой. Уходя, просила няню не забыть "накормить и уложить" любимую куклу Нину. Возвращаюсь: Нина лежит раздетая на каменном подоконнике, холодная, застывшая. Кончено: простудилась, заболеет, умрет! Знаю, что у мамы сидит ее приятельница, докторша первого выпуска "Саша Яколя" (Яковлевна), и, прижимая куклу к себе, сама в одной рубашонке и босиком, лечу в мамину комнату в жажде утешения, врачебного совета и сочувствия. "Саша Яколя" была очень нервная и раздражительная особа. Внезапное появление крохотного существа, с воплем влетевшего к ним, испугало ее -- и с ней сделалась истерика, а мне вместо сочувствия достался шлепок, и без дальних слов меня выгнали; и я ясно помню ощущение несправедливости "больших", обиды и страха за куклу, определенно казавшуюся мне живым существом...
Помню: около Летнего сада встретила старика, жалобно просившего милостыню. В первый раз мне объяснили, что такое "нищий": что у него ничего нет, что он "побирается". Я долго думала об этом и опять ночью с криком проснулась и требовала, чтобы старичка взяли к нам и чтобы он жил и обедал со мной. Так ясно помню свет ночника, мою маленькую кровать с сеткой и сонную няню, которая, зевая, крестила рот и говорила: "Ну что мне с тобой делать? Откуда же я тебе его возьму?"
Помню: няня раз потеряла меня на Цепном мосту. Я ли отстала, как случилось -- не помню, но мне ясно казалось, что я иду за няней: ее синяя шубка и черный платок. Я догнала ее и взяла за рукав: "Няня!" -- и помню тот панический ужас, который меня охватил, когда ко мне обернулось -- чужое лицо! Сколько все это длилось -- не знаю, но ко мне подбежала испуганная няня и стала просить "маме не сказывать"... Я это рассказала маме только уже взрослой девушкой.
Как все дети, у которых нет сестер и братьев, я росла серьезная и задумчивая, все больше в мире своих фантазий и сказок. Сказки я любила страстно. Одно лето с нами жил мой маленький двоюродный брат, и у него была толстая няня Варвара. Она запивала иногда, но была очень добродушна и рассказывала нам, бывало, начищая самовар песком из реки, чудные сказки. Про Царевну-Несмеяну, про птицу Фениста, про Аленький цветочек и пр. и пр. Когда мы расстались с ней, я очень скучала по сказкам и пробовала их добиваться от моей няни. Я думаю, что она-то первая и заронила в меня "жажду творчества", и вот как это было. Няня моя, которая у нас в семье прожила больше тридцати лет -- до самой своей смерти, -- была на редкость честная и добрая женщина, но очень недалекого ума. И знала она всего-навсего одну сказку: про Мальчика-Кувшинчика, да и ту не до конца. И у нас почти ежедневно происходил приблизительно следующий диалог:
-- Няня, расскажи сказочку!
-- Ну какую же тебе сказочку?
-- Какую-нибудь, нянечка.
-- Разве про Мальчика-Кувшинчика? (Вздох.)
-- Ну хоть про Мальчика-Кувшинчика.
-- Да-к ведь ты лучше меня знаешь...
-- Нет, расскажи! (С тайной надеждой услыхать что-нибудь новое.) Ну, няня? "Жили-были дед да баба"...
-- Ну-к вот и жили!
-- Ну? Ну? "И у них не было детей"...
-- Ну-к вот и не было...
-- Ну же, няня!
(Зевок.)
-- Ну-к вот, баба взялась рубить капусту... Возьми да отруби себе мизинчик, да и брось его в кувшинчик... Вдруг из кувшинчика кто-то пищит: "Мама, а мама!" -- "Ты кто такой?" -- "А я твой сынок, Мальчик-Кувшинчик". (Пауза.)
-- Ну, няня... а дальше что?
-- Вот уж и забыла!..
И так никогда и не пошла наша сказка дальше. (Между прочим, только лет пять тому назад одна милая женщина рассказала мне ее конец.) А мое воображение начинало работать: я мысленно представляла себе, какой был этот мальчик, как он вырос, какие с ним были приключения, -- и в результате Мальчик-Кувшинчик был первым героем, разбудившим мою фантазию!
Читать я научилась четырех лет, самоучкой, главным образом по вывескам, которые мне читала наша кухарка, да по газете "Голос", где я по одной букве выспрашивала у взрослых. На меня мало обращали внимания: все привыкли к тому, что я обыкновенно сижу в кресле, закрытая от людских взоров газетой, бывшей больше меня, а на вопрос: "Что ты, душенька, делаешь?" -- отвечала: "Читаю". Все думали, что это игра. Но раз кому-то пришло в голову продолжить вопрос: "А ну-ка, душенька, почитай мне!" И к общему изумлению, душенька начала читать передовицу из "Голоса". Мама испугалась от неожиданности, а докторша нашла, что это слишком рано, и от меня отобрали все книги.
С этого времени я начинаю лучше себя помнить. Я страшно скучала без книг и за неимением других таскала учебники у жившего у нас студента-путейца и потихоньку читала их. Разумеется, я ничего не понимала, но захватывающим был самый процесс чтения. Помню заглавие одной книги -- и, конечно, кроме заглавия ничего не помню: "Гипотезы Кекуле". Я произносила это с ударением на третьем слоге, и "Гипотезы Кекуле" представлялись мне маленькими прыгающими существами, крошечными кикиморами из моего сказочного мира. Думал ли почтенный химик, что его научные гипотезы примут такую странную форму?
