Но я начал догадываться сам, когда он загрузил в багажник машины коробку с игрушками. Он ведь уже несколько лет занимался волонтерством в детских домах.
Перед этой поездкой я выгулял Сэм, но домой утянуть ее не смог – она пыталась заскочить в машину вслед за Славой. Он махнул рукой:
– Пускай едет с нами.
Я сел вместе с ней на заднее сиденье, и она развалилась у меня на коленях. Кажется, я начинал ее понемногу любить.
Ехали мы долго, проезжали какие-то совсем заброшенные части города, напоминающие поселки. А за очередным крутым поворотом виднелось белое обшарпанное здание – обычное такое, напоминающее почти любое забытое государством казенное учреждение.
Мы подъехали ближе, и через сетку забора я разглядел площадку, на которой играли дети. Одна-единственная молодая воспитательница горланила на толпу разновозрастных детей. Она показалась мне той еще стервой, типа вредной училки в школе, но, когда Слава вышел из машины, воспитательница при виде его приветливо улыбнулась. И даже сказала ему как старому приятелю:
– Привет, Слава!
А он поздоровался с ней как с просто Ксюшей.
Я не знал, выходить мне или сидеть в машине, и вопросительно глянул на Славу через окно. Он поманил меня рукой. Пришлось выйти. Сэм с радостным лаем выскочила вперед меня, а дети, услышав это, как по команде рванули к забору с криком:
– Собачка!
Воспитательница Ксюша виновато посмотрела на нас. Спросила:
– Можно им погладить?
Мы, конечно, разрешили.
И счастливые дети тискали нашу не менее счастливую собаку, не привыкшую к такому вниманию. А Ксюша стальным голосом постоянно одергивала их: то не обнимай так сильно, то там не трогай, то тут…
Только один мальчик не подошел к Сэм. Он сидел на качелях в стороне от всех и хмуро на нас поглядывал.
Эта строгость воспитательницы, обшарпанная детская площадка и блеклая, застиранная одежда на детях дохнули на меня какой-то неумолимой безысходностью. В этом мире, окутанном никомуненужностью и одиночеством, всем заправляли безучастные и жесткие люди. Или они только кажутся безучастными? Нет, и все-таки любви в них точно не чувствуется…
Я вспомнил, как кричал Льву, что лучше бы меня сдали в детский дом, и мне стало жутко.
Слава передал игрушки, и мы немного пообщались с детьми. Старшим из них было лет двенадцать. Одна девочка тут же принялась рассказывать нам, как ее избивал и насиловал отчим. А Ксюша раздраженно говорила ей:
– Прекрати выдумывать. Вчера рассказывала, что мать свою убила, сегодня отчим насиловал…
Другие дети засмеялись над той девочкой, а она, обиженно вытянув нижнюю губу, отвернулась.
Белобрысый мальчик в кепке спросил меня:
– Это твой папа? – и указал на Славу.
– Да, – ответил я.
И сказать это оказалось трудно. Как я им, наверное, в ту минуту был противен своей благополучностью…
А когда мы уходили, случилось странное. Мы уже почти вышли за калитку, как вдруг я увидел, что за нами сломя голову несется тот мальчик, который все время сидел на качелях. С криком и топотом он догнал нас и вцепился в Славу.
– Не уходите! – закричал он.
Слава попытался мягко его отодвинуть, но ничего не получилось.
– Вань, я не могу…
– Не уходите! Заберите меня отсюда!
Следом за этим мальчиком выбежала Ксюша. Она догнала его и принялась оттягивать от Славы, а потом, извиняясь, потащила назад, а он дергался, извивался и орал:
– Заберите меня! Пожалуйста! Не уходите!
Возвращался в машину я с каким-то другим пониманием реальности. Слава сказал:
– И так каждый раз.
– Каждый раз? – удивился я. – Ты с ним хоть раз разговаривал?
– Нет. Он не вступает в диалог.
– А почему он тогда… так?
Слава пожал плечами.
– Спроси что-нибудь полегче.
У машины я остановился. Понял, что ехать не хочу. Что если сяду сейчас и просто поеду домой, будто ничего не видел, то это не уляжется в моей голове как следует, не осмыслится.
– Тут пляж рядом, я погуляю там, – сказал я Славе. – Потом сам вернусь.
– Далеко же…
– Да нормально.
Я открыл дверцу, впустил Сэм в машину и пристегнул шлейкой. Сам остался снаружи.
Слава кивнул:
– На звонки отвечай. И сам, если что, позвони.
Прежде чем пойти к берегу, я обнял его. Очень крепко.
Мне было не по себе. Я стоял на берегу и кидал плоские камни в воду, но у меня не получалось никаких блинчиков. Еще и руки дрожали.
В своей ровной и спокойной жизни я никогда так остро не реагировал на проблемы других людей. А тогда что-то меня раскачало. И почему-то я почувствовал себя виноватым перед этими детьми, особенно перед кричащим мальчиком. И чем больше я убеждал себя, что нет моей вины в том, что я живу в семье, а они – нет, тем больше проникался этой неуютной детдомовской жизнью.
За спиной по песку прошуршали чьи-то шаги – и замерли. Раньше я бы и внимания не обратил, но что-то нервы у меня стали ни к черту, и я резко обернулся, будто готовый отразить невидимый удар.
