Передо мной стоял тот самый Ваня, еще недавно цеплявшийся за Славу. Теперь я смог его разглядеть: маленький, хрупкий, в необъятной толстовке. Взгляд наглый и нетерпеливый, совершенно не вызывающий сочувствия. На вид ему было не больше восьми лет, и он спросил то, что я меньше всего ожидал услышать:
– Есть закурить?
– Не курю, – машинально ответил я.
– А что ты тут делаешь? – Мальчик нервно дергал рукава толстовки.
– Просто стою.
Он вдруг резко рванул и отбежал в сторону на приличное расстояние. Потом как ни в чем не бывало вернулся и сказал:
– Показалось, что эти идут…
«Эти» – это, наверное, работники детского дома.
– Ты че тут делаешь? – спросил я, стараясь говорить так же развязно, как он. Специально, чтобы он не подумал, что со мной можно нахальничать.
– Просто стою, – в тон мне ответил Ваня.
Он молчал и странно смотрел на меня. У меня появилось предчувствие неясных проблем. Чтобы их избежать, я сказал:
– Вот иди обратно и продолжай стоять там.
– Не хочу, – тихо ответил мальчик.
– Почему? – спросил я, а сам подумал: «На кой черт я в это влезаю?»
– Бить будут…
– Кто?
Ваня принялся монотонно объяснять:
– Тут такой закон: или я с ними, или опять драться, а мне уже надоело драться, я обычно беру палку и иду на них, хотя страшно, но что поделаешь…
Я ничего не понял: кто «они», что за закон, с кем драться?
Ваня вдруг сказал:
– Зато я никого не боюсь, и мне не страшно, если бьют. – И повторил еще раз: – Мне не страшно.
Но я услышал горечь в его словах.
Ваня произнес с неприязнью:
– Тебя, наверное, никогда не били…
Что тут скажешь? Я был ему невыносим. Я мог бы рассказать ему про те два случая, когда мне досталось от Льва, но и без этих глупых соревнований понятно, кому из нас двоих хуже.
Я все-таки попытался поддержать диалог, как мог:
– Почему тебя бьют?
– Они так… развлекаются…
Я чуть не сказал: «Ну и ты развлекайся. Пока». Какое мне до него дело? Если я его обратно в детдом потащу, он упрется, это и так понятно. Куда мне его тогда деть? Домой вести? Но у нас же не приют для сирот.
Короче, надо было валить. Но я стоял и смотрел на него. И сам себя спрашивал: «Почему я не ухожу?»
А он стоял и смотрел на меня. Думает, наверное, что я его одного не брошу. А с чего он взял-то, что не брошу?
– Ладно, пошли, – вздохнул я.
– А куда?
– Погуляем.
Мы пошли вдвоем вдоль берега. Ваня рассказывал мне, что ребята в детдоме один хуже другого. Критерии хорошего человека у него были очень просты: уметь драться, плевать на два метра и плохо учиться. Конечно, идеал хорошего человека воплощал в себе сам Ваня.
Обо мне он узнал, что я не дерусь и до недавнего времени учился неплохо, потом мы посоревновались в плевках на дальние расстояния, и я проиграл. Тогда Ваня сообщил, что я абсолютно пропащий человек. Чтобы реабилитироваться в его глазах, я рассказал ему про драку с Ильей, но он лишь с грустью заметил:
– Потенциал был, но толку из тебя не вышло.
Я и смеялся, и раздражался, но слушать эти размышления было интересно. «Отличник – двоечник», «плюется – не плюется», «дерется – не дерется» звучит смешно, а многие и во взрослом возрасте пытаются уложить людей в такие примитивные схемы. И некоторые ведь укладываются – люди бывают удивительно бессодержательными.
И все-таки разговаривать с Ваней оказалось непривычно. Все, что он говорил, я невольно пропускал через призму его сиротства и того истошного вопля: «Заберите меня отсюда!» Но я пытался держаться с ним непринужденно и не ударяться в жалость, ведь, как говорил Горький, жалость унижает человека.
Потом я учил Ваню кидать плоские камни так, чтобы на воде они прыгали «блинчиками». Оказывается, он этого не умел.
Когда я запускал очередной камень, Ваня спросил:
– Почему ты со мной пошел?
Я повернул к нему голову. Он смотрел прямо и требовательно.
Я помнил этот взгляд. Я помнил это мгновение. Я помнил этот характер. Я помнил этот вопрос. Я помнил ответ. Я все это уже где-то видел.
– Есть такой жанр – святочный рассказ, – проговорил я. – Перед Рождеством путник встречает малыша и помогает ему.
«Сейчас скажет про осень», – подумал я.
И Ваня сказал:
– Сейчас осень.
Я в тот раз тоже так сказал.
Покидав камни, мы пошли в обратную сторону – в сторону детского дома. Ваня не воспротивился этому, и я подумал: «Хорошо, так сейчас и доведу его».
– Знаешь, где мои родители? – неожиданно спросил Ваня.
– Где?
– Умерли. Я был маленький, когда они гуляли со мной, и на них в парке напал преступник. Он убил моих родителей, а я выжил, потому что меня защитила мама.
Что-то в этой истории напомнило мне несчастную судьбу маленького Гарри Поттера.
– Жуть, да? – спросил меня Ваня.
Я кивнул, соглашаясь.
– А я соврал, – легкомысленно признался он. – Но я не один такой. У нас все кучу историй напридумывали. Что они чуть ли не дети президента. Кругом одни вруны, которые сами в свое вранье поверили.
Ваня совершенно не смущался того, что он врет, да и вообще ничего – говорил дерзко и уверенно, только глаза отводил. А если мне и удавалось поймать его взгляд, то взгляд этот обжигал. Много в нем было взрослой боли и нетерпимости.
