– Мы в ответе за тех, кого приручили! Так сказал классик.
– Я помню… Но что я могу? – повторил Слава.
– Не знаю! – беспомощно сказал я. – Ты же взрослый, тебе виднее, что ты можешь… Вот и придумай!
– Легко сказать «придумай». Я не могу его усыновить.
– Конечно, не можешь, – раздосадованно произнес я. – Поступки совершать – это не так легко, как болтовней меня воспитывать…
Слава не обиделся. Ответил тихо и с какой-то грустью:
– Я не могу не потому, что это тяжело. А потому что шансов почти нет. Никто не даст ребенка одинокому мужчине.
– Но у тебя же уже есть ребенок, – возразил я. – Это показатель того, что ты не просто одинокий мужчина, а отец.
– Да, и этот ребенок стоит на учете в комиссии по делам несовершеннолетних, – иронично заметил Слава. – Хорош отец…
Этот разговор услышал Лев. Зайдя в комнату, он как бы вскользь заметил:
– Почти все детдомовцы – дети алкоголиков и наркоманов…
– Ну и что?! – воскликнул я и почувствовал, что сейчас постыдным образом разревусь.
Лев отвечал спокойно:
– Склонность к зависимостям и психическим расстройствам передается по наследству. А если речь идет о ребенке, который вырос в этой детдомовской среде, то, скорее всего, он уже асоциален.
Я обиженно проговорил:
– Тебя если послушать, так таких детей вообще нет смысла растить, раз уж все предрешено!
– Нет, я говорю о том, что нужно учитывать риски и свои педагогические способности на тот случай, если в ребенке проявятся его худшие гены. Те, кто усыновляет ребенка за красивые жалостливые глазки, первыми же потом сдают его обратно, потому что оказались не готовы к тому, что он обворует их квартиру. Лично я к такому тоже не готов, мне хватает и одного асоциального типа, склонного к нарушениям в психике…
– Чего?! – возмутился я.
– Он про меня, – сгладил Слава конфликт.
С той поры у меня в жизни появилась одна точка спокойствия. Везде, в любом транспорте и при поездке на любые расстояния, меня выматывали приступы удушья, тревоги и сердцебиения, иногда я не мог выйти даже в соседний магазин за хлебом – но если знал, что сегодня еду в детский дом, то оставался в каком-то решительном спокойствии. Будто мне было неловко за свою постыдную панику, когда я еду туда, где дети видели… такое… В общем, ТАКОЕ. И я держался.
А в детдом я ездил к Ване, но на территорию меня не пускали, поэтому я приходил в то время, когда у них прогулка, и мы переговаривались через забор. Он рассказывал, что делал в первой половине дня, или какую-нибудь очередную выдумку про своих родителей («На самом деле они были космонавты» или «Ну ладно, сейчас точно правду скажу: они артисты цирка…»), а однажды рассказал, как подрался с кем-то из своей группы, и хвастался фингалом под глазом.
– За что огреб? – спросил я.
– Юра мне подножку поставил за то, что я назвал его сукиным сыном. – И вдруг проговорил: – Если бы меня так назвали, я бы не обиделся. Это же правда, что моя мать – сука. А у кого-то здесь не такая, что ли?
– Но твоя мама – артистка, сам только что сказал.
– Да! – тут же весело согласился Ваня. – Они с отцом были канатоходцами. Когда они ходили прямо под куполом цирка, канат и оборвался.
Я посмотрел ему в глаза. В этот раз он не отводил их, а разглядывал меня в ответ, буквально просвечивал, как рентген. У него способность такая – врываться в душу без стука и спроса, и взгляд у него открытый, очень честный, хотя он уже весь передо мной изоврался.
Я покачал головой:
– А на вид такой честный мальчик…
– Те, кто на вид честные, на самом деле самые лживые, – со знанием жизни заметил Ваня.
– А правду ты мне когда-нибудь расскажешь?
– А правду я сам не знаю.
– То есть?
– То и есть, – нахмурился Ваня. – У меня ни папы, ни мамы – никого. Их просто нет. И где они – я не знаю. Все ребята хоть что-нибудь знают, а я – вообще ничего. Я так не хочу, не хочу, когда я вообще никто и ничто.
И вот я смотрел, как мальчик, о существовании которого я еще недавно ничего не знал, горько расплакался, а я не понимал, что мне делать, куда деться от нахлынувшей нежности к нему и собственного стыда за то, что не могу его успокоить. С тех пор как я побывал в детском доме, я словно попал в мышеловку. Только мне не палец прищемило, а сердце.
Ваня не отворачивался и не зажмуривал глаза, как обычно бывает, когда плачут дети. Он плакал с широко открытыми глазами, только крупные слезы катились по щекам.
– У меня тоже нет мамы, – вдруг неожиданно сказал я.
Заметив, что Ваня перестал всхлипывать и прислушался, я продолжил:
– А мой отец от меня отказался.
– А с кем ты приходил?
– Это мамин брат. Если бы его не было, я бы тоже оказался в детском доме, здесь. – Про бабушку я решил не уточнять, чтобы мое сравнение было ему понятнее. – Так что в детстве мне тоже хватало всяких социальных работников и органов опеки, пока решалась моя судьба. Но этого было, конечно, мало, и я почти ничего не помню.
Ваня всхлипнул и вытер лицо рукавом. Спросил:
– Теперь ты называешь его папой?
– Да. Его парня я тоже называю папой. Я, сколько себя помню, с ними живу, в однополой семье.
