Мне казалось, что это должно быть очень утомительно: вот так вот дурачиться, глохнуть от дурацкой музыки, позволять незнакомым людям пялиться на тебя, как в зоопарке, хлопать в ладоши и ни черта полезного не делать. А я никогда не любил бессмысленные занятия. Чего они все лыбятся? Повод какой-то есть, что ли? Никто никого не знает, а все друг другу лыбятся.
Мимо проехали еще несколько автобусов, проходили толпы разноцветных людей, несли огромные флаги, и все хлопали этому зрелищу в дурацком восторге. Потом неожиданно одетые люди кончились и на какой-то непонятной махине проехали мужчины в стрингах. Тоже радостные.
– Чему они радуются? – спросил я, не обращаясь ни к кому конкретно. – Тому, что у них голая задница?
Среди зрителей я заметил одного такого же недовольного парня, как я сам.
Вернее, он был не недовольный, а нейтральный. И не улыбался по-дурацки непонятно чему, хотя тоже был весь в радужных цветах (с иронией я заметил, что в своем желании «по-радужному» выделиться все здесь в итоге выглядели одинаково). Мысленно я окрестил того парня «негейпарадным». Однако, когда по дороге двинулся строй из накачанных мужчин с обнаженными торсами, он вдруг тоже снял футболку и зачем-то им свистнул (видимо, в знак солидарности качков, потому что под футболкой и сам оказался таким же накачанным). Тогда я сразу решил, что он дурак и самое время в нем разочароваться.
Мимо нас прошла какая-то женщина с габитусом хабальной тетки и сказала:
– Нашли куда детей приводить!
Ну или что-то такое, я не очень понял, потому что это было на английском, и все же прочувствовал всю степень ее возмущения присутствием Вани. Мне как-то сразу стало хорошо: было в этой женщине что-то русское, родное – хоть меня всегда и смешила эта попытка взрослых оградить детей от сексуальных тем: слышали бы они, что обсуждали наши ребята в пятом-шестом классах. И не только мальчики, но и девочки. Мальчики, между прочим, обычно говорили что-то маловразумительное, типа «О-о-о, какие сиськи», зато девочки обсуждали их во всех подробностях или, того хуже, соревновались, у кого они быстрее выросли.
Я обычно в такие разговоры не вступал и каменно молчал. А парням было очень интересно пробить меня на какой-нибудь похабный комментарий. Но молчал я не потому, что сказать мне было нечего, – я будто бы хотел этим немногословием показать степень своей брезгливости к подобным темам. Один раз даже при обсуждении какого-то там платья какой-то там актрисы, в котором было ну просто все-все видно, я многозначительно произнес:
– Чурайтесь пошлости…
И все посмотрели на меня с уважением, будто осознав, насколько они ниже меня. Но внутренне я понимал, что все мы на одном уровне и в моей голове – все те же самые мысли. Одна лишь разница: я догадываюсь о них загадочно молчать.
Я заметил, что не могу отвести взгляда от того «негейпарадного» парня, даже несмотря на то что он уже стал похож на всех остальных. В конце концов меня раздосадовала моя неспособность сконцентрироваться на чем-то еще, кроме него, поэтому я мрачно сказал родителям:
– Я пошел.
– Куда?
– В отель.
– Все нормально? – спросил Слава.
Мне почему-то хотелось задеть их. И их, и все это мероприятие. И я сказал:
– Да, просто устал от этого цирка.
По дороге в отель я укорял себя за то, что вроде как опять сказал гадость, причем на ровном месте. Сам решил идти на этот прайд и сам же на что-то разозлился. Наверное, это была годами вынашиваемая злость на то, что я расту в каких-то особых условиях, и она капля по капле вымещалась на них. Совсем по чуть-чуть, поэтому существенно не уменьшалась.
Мне все казалось, что я чего-то лишен, что мне тяжело понимать самого себя и других людей, потому что с детства мои родительские фигуры были довольно однотипны. Я не знаю, кто такие девочки, девушки, женщины, их никогда не было рядом, я понятия не имею, как с ними разговаривать. Я знаю только, какие бывают бабушки. Я не знал, как выстраивать общение с другими парнями, потому что мне было тяжело понять, что между мужчинами допустимо, а что – нет. Оказывается, при встрече надо здороваться за руку. И на прощание тоже. И обниматься по-нормальному нельзя. Можно только приобнять, хлопнув по плечу, но очень быстро, на одну секунду. Комплименты говорить нельзя, да и вообще ничего хорошего, только что-то типа «Че ты, э, ты че» и вот так вот выстраивать всю коммуникацию. Я в этом настолько запутался, что со всеми начал подобным образом общаться, и с одноклассницами тоже. Уже все девочки в курсе, что я хам и грубиян. Одна из них мне в валентинке в любви призналась, а я ответил: «Ты тоже ниче». Мне казалось, что и девочкам можно говорить «ниче», «норм» и посылать их в жопу. А оказалось, что нельзя, что они обижаются. Для парней это нормально, а девочки обижаются. Короче, девочки – как иностранки, жительницы другой, недоступной для меня страны. А я в этой стране варвар, и мне нужен словарь, чтобы с ними общаться.
