Но музыка была живой, то есть ее играли на инструменте, причем где-то рядом. Я почему-то пошел на этот звук и дошел до рояля, стоявшего в центре вестибюля. Рояль был старинный, блестящий, черный. А за ним – Ваня! Сидит и играет, как настоящий музыкант, только без нот, какую-то очень знакомую мелодию.
Я обернулся. Ко мне медленно подошел Лев, тоже удивленный зрелищем. Но это были только цветочки. Ваня вдруг поднял голову, посмотрел на нас и ангельским таким голоском пропел:
Вот что за песню он играл. А пел он так, что невозможно было поверить, что этот же самый мальчик все время грязно ругается. Тогда, в белой рубашке и за роялем, он казался учеником консерватории из семьи интеллигентов, настоящим юным гением с великим будущим. Мы со Львом даже несколько раз переглянулись, будто пытались удостовериться, что оба это видим и слышим.
А когда Ваня доиграл, он закрыл крышку рояля и сказал своим привычным тоном, разве что не сплевывая:
– Ну, вот так вот, че…
– Ты музыкой занимаешься? – спросил Лев.
Ваня ответил, глядя в пол и будто признаваясь в чем-то постыдном:
– Ну, так, немного…
Потом он коротко пояснил, что прежняя учительница по музыке с ним занималась, а потом пришла новая, и она больше не разрешает ребятам самим играть на пианино, вот он уже год и не играл.
Год не играл, а сейчас, так, с ходу, чуть ли не целый концерт исполнил!
И я спросил:
– А
Вопрос, конечно, был глупый. Откуда ему знать эту группу? Как я и ожидал, Ваня ответил:
– Не знаю такое… – Потом вдруг снова открыл крышку рояля и говорит: – Попробую, напой что-нибудь.
Я растерялся. Уже больше года прошло с тех пор, как я бросил вокал. Впрочем, я никогда и не блистал особым талантом. Но мне было очень интересно, что он сделает, и я напел ему слова из песни, которая лучше всего подходила для фортепиано, – «
А он послушал немного – и как давай мне подыгрывать. Песня, которую он никогда не слышал, оказалась у него удивительно похожей на оригинал. А если где-то и было не как у
– Ты что, к любой незнакомой песне сможешь ноты подобрать? – удивился я.
Ваня смущенно потер нос, снова потупился в пол и сказал:
– Ну не знаю… Ну не к любой…
Он как будто стеснялся собственного таланта.
А Лев вдруг выдал:
– Ты гений.
– Не, – ответил Ваня. – У меня одни двойки. Особенно по математике…
– Да при чем тут математика? У тебя же талант, на кой она тебе сдалась?
Это было совсем неожиданно. Лев всегда недооценивал искусство и талант, скептически относился к нашему со Славой творчеству, да и музыкой особо не интересовался. А уж чтобы сказать про математику, которой он измучивал меня в начальной школе, «на кой она тебе» – это вообще на него не похоже. Науку он всегда ставил превыше любого творчества. А тут вдруг: «гений, талант»…
Хотя, конечно, Ваня произвел впечатление. Подбирать ноты на слух без должного музыкального образования – это вам не шутки.
Мы так чуть начало спектакля не пропустили. Если честно, мюзикл понравился только Ване. А мы были слишком впечатлены его способностями, чтобы сосредоточиться на чем-либо еще. Когда в антракте Лев вдохновенно рассказывал Славе, какой Ваня талантище и как ему нельзя это в себе закопать, я понял: все остальное уже неважно. Ну какая разница, растопыривает человек локти за столом или нет, если он гений? В конце концов, гениям все можно!
Так у меня появился младший брат.
Ване доставалось от Льва намного сильнее, чем мне. Иногда мне даже было его жалко. Лев устроил ему настоящее армейское воспитание: сколько раз за день Ваня косячил, столько раз в конце дня он должен был отжаться. Для меня это звучит не страшно: я бы с такими правилами отжимался раз в неделю, не больше. Но иногда число Ваниных промахов доходило до пятидесяти в день.
Промахами считались двойки, невыполненное домашнее задание, побег с уроков, прогул, замечание в дневник, драка, оскорбление окружающих, хамство – и это только в школе. Дома ему нельзя было ничего брать без разрешения, он должен был мыть посуду, помогать мне с уборкой, выполнять домашнее задание, вешать одежду в шкаф, а не раскидывать ее по комнате, ставить обратно на свое место все, что взял. Ну и еще куча разных мелочей вроде мытья рук и нерастопыренных локтей за столом. Курение, алкоголь и мат карались особыми санкциями – тридцатью отжиманиями за каждое.
По вечерам, когда из соседней комнаты доносились плач, всхлипывания и жалобы «Я больше не могу», у меня побаливало сердце. Зато Лев был непреклонен, как какой-то командир. Говорил сухо и спокойно:
– Если коснешься пола – начнешь заново.
Слава говорил Льву, что это зверство какое-то, а Лев отвечал, что требует с Вани ровно столько, сколько тот действительно может выполнить. Справедливости ради стоит отметить: Лев всегда отжимался вместе с ним, так Ване было легче продержаться до конца.
