Чтобы справиться с паникой и сфокусировать зрачки на тряпке, я глубоко вздохнула. Вернулась в детскую, присела на корточки и стала вытирать пол. Кислый запах рвоты напомнил мне о детских бутылочках, грудном молоке и внезапных срыгиваниях. Пока я медленно убирала следы нездоровья своего сына, я думала о женщине из Неаполя и ее плаксивых детях, умолкавших только с конфетой во рту. Наступил момент, когда она, брошенная жена, начала злиться на них. Она причитала, что из‐за детей вся пропахла материнством и в этом ее беда: из‐за них ее бросил муж. Сперва у тебя раздувается живот, потом тяжелеет грудь, а уж затем тебе нет от детей никакого житья. Эти слова всплыли у меня в памяти. Моя мать серьезно, соглашаясь, повторяла их – вполголоса, чтобы я не услышала. Но я все равно слышала, вот и теперь они тоже звучали в комнате – у меня случилось нечто вроде раздвоения слуха: я была сейчас ребенком и играла под столом, я часто брала без спросу блестки и посасывала их, как карамельки. И в то же время я была взрослой женщиной, которая этим утром у кровати Иларии занята весьма неприятным делом – со скрипом елозит по полу липкой тряпкой. Каким был Марио? Мне он казался нежным, мои беременности вроде бы не доставляли ему ни хлопот, ни неприятностей. Наоборот, когда я была беременной, он чаще предлагал мне заняться сексом и я более охотно соглашалась на это. Отмывая пол, я считала в уме – только цифры и ничего больше. Иларии было полтора года, когда в нашей жизни появилась Карла, а Джанни не исполнилось и пяти. Я уже не работала, нигде не работала, даже не писала лет пять. Я жила в новом городе, абсолютно чужом, мне не к кому было обратиться за помощью, а даже если бы и было, я не из тех, кто просит о поддержке. Я ходила за покупками, готовила, убирала, таская за собой по улицам и учреждениям детей – раздраженная и уставшая. Я старалась везде успеть: подать налоговую декларацию, сбегать в банк и на почту. Вечером я заносила в тетрадку все доходы и расходы, перечисляя, на что и сколько я потратила – как бухгалтер, которому нужно держать отчет перед хозяином фирмы. Между цифрами я иногда записывала и свои ощущения: я – еда, которую постоянно жуют мои дети, сгусток живой материи, который непрерывно смешивает и размягчает питательную смесь для двух прожорливых пиявок, оставляющих на мне запах желудочного сока. Кормить грудью – омерзительно, есть в этом что‐то животное. А еще этот теплый, приторный запах детской каши. Сколько бы я ни мылась, эта вонь никуда не исчезала. Иногда Марио прилипал ко мне, брал меня, сонную, без каких‐либо эмоций – он тоже уставал на работе. Он настойчиво совокуплялся с моим практически отрешенным телом, пропахшим молоком, печеньем и кашами. Его отчаяние перекликалось с моей тоской. Я была плотью для инцеста, думала я, ошалевая от запаха рвоты, я была только матерью, которую можно взять силой, а не любовницей. Уже тогда Марио стал присматривать более подходящие кандидатуры для своей любви, и из‐за чувства вины он тосковал и грустил. Карла очутилась в нашем доме в нужный момент – олицетворение неудовлетворенного желания. В то время ей было на тринадцать лет больше, чем Иларии, и на десять – чем Джанни. Она была семью годами старше меня, девчонки, слушавшей рассказы матери о
– Гадость! – сказала Илария, с отвращением отпрянув, когда я прошла мимо нее с тряпкой в ванную.
Я подумала, что займись я сразу домашними делами, мне было бы намного лучше. Затеять стирку. Отделить белое от цветного. Запустить машину. Нужно только успокоиться – привести мысли в порядок. Они путались, наскакивали друг на друга, обрывки слов и воспоминаний жужжали, как рой диких пчел, наделяя мои действия способностью причинять вред. Я тщательно сполоснула тряпку, намылила кольца – обручальное и с аквамарином, что досталось мне от матери. Наконец‐то я их сняла, но это не принесло облегчения: тело так и осталось отекшим, а вены – вздувшимися. Машинально я положила кольца на край раковины.
Вернувшись в детскую, я склонилась над Джанни и рассеянно прикоснулась губами к его лбу. Он застонал и сказал:
– У меня ужасно болит голова.
