Ее голос доносился издалека. Еще минутку. Мне нужно хорошенько смыть остатки косметики. В боковых створках зеркала отражались две разные стороны моего лица: сначала я рассмотрела свой правый профиль, а затем левый. Мне было непривычно видеть себя вот так, сбоку, я привыкла к своему отражению в зеркале в центре. Я поправила створки, чтобы глядеть на себя и сбоку, и спереди. Не придумали еще чудо техники, способное превзойти зеркало и человеческие сны. Посмотри на меня, одними губами прошептала я зеркалу. Я ждала от него ответа на вопрос, кто я сейчас. И если изображение в центре меня успокаивало, нашептывая, что я – все еще я и что я доживу до конца этого дня, то оба мои профиля предупреждали, что это не так. Я видела свой затылок, ужасные уши, нос с небольшой горбинкой, который никогда мне не нравился, подбородок, высокие, обтянутые кожей скулы – просто‐таки чистый лист. Я почувствовала, что над этими частями себя Ольга не властна, что тут она проявляла недостаточно упорства, недостаточно стойкости. Как же ей поступить с этими отражениями? Худшая сторона, лучшая сторона – потаённая геометрия. Если я всегда думала, что я – это Ольга в центре, то окружающие приписывали мне изменчивость и непостоянство двух других моих отражений, о чем я и не подозревала. Я‐то полагала, что с Марио жила Ольга из центрального зеркала, однако на самом деле я и понятия не имела, какое лицо, какое тело я ему преподносила. Он собрал меня из тех двух меняющихся, ускользающих сторон – и кто его знает, какую физиономию он мне придумал, в какой монтаж меня он сначала влюбился и что его потом оттолкнуло, заставив разлюбить. Я содрогнулась: ведь Марио никогда не знал настоящей Ольги. Ее суть, смысл ее жизни, внезапно поняла я, были только заблуждениями ранней юности, иллюзией постоянства. Сейчас же, если я хочу начать заново, мне нужно довериться обоим моим профилям – скорее их чуждости, чем знакомым чертам, – и после этого очень медленно двигаться к тому, чтобы вернуть веру в себя, чтобы повзрослеть.
Этот вывод показался мне весьма точным. Чем дольше я всматривалась в левую сторону лица, примечая свои скрытые черты, тем яснее видела свое сходство с
– Не забывай, что собака умирает, а у Джанни температура из‐за кишечной инфекции.
– Спасибо, – ничуть не испугавшись, поблагодарила я.
– За что спасибо? – удивленно спросила Илария.
Я встряхнулась.
– Спасибо за то, что хочешь мне помочь.
– Но ты даже не сказала, что мне делать!
Улыбнувшись, я ответила:
– Иди за мной, я тебе покажу.
Я двинулась вперед. Мне казалось, что я превратилась в бесплотный дух между плохо пригнанными половинками одного существа. Как же трудно передвигаться по такой знакомой квартире! Все пространство поделилось на разрозненные, далеко отстоящие друг от друга плоскости. Когда‐то, пять лет тому назад, я в мельчайших подробностях изучила квартиру, тщательно обставляя ее. А сейчас я не понимала, сколько нужно пройти от ванной до гостиной, от гостиной до кладовки, от кладовки до входной двери. Меня кидало то туда, то сюда, словно в какой‐то игре, причем так сильно, что я даже почувствовала головокружение.
– Мама, осторожно! – сказала Илария и схватила меня за руку. Я шаталась, возможно, я готова была упасть. Когда мы подошли к входной двери, я указала дочке на ящик с инструментами.
– Бери молоток, – сказала я, – и иди за мной.
Мы пошли обратно; она радостно несла молоток обеими руками и наконец‐то выглядела счастливой от того, что я ее мать. Это меня обрадовало. В гостиной я сказала ей:
– А теперь стучи молотком в пол. И не останавливайся.
На лице Иларии появилось довольное выражение.
– Синьор Каррано сильно рассердится.
– Вот именно.
– А если он придет и станет ругаться?
– Позовешь меня, и я с ним поговорю.
Девочка вышла на середину комнаты и принялась долбить пол, крепко обхватив молоток обеими руками.
Теперь нужно пойти посмотреть, как там Джанни. Я совсем о нем забыла, что же я за мать?!
Обменявшись напоследок взглядом с Иларией, я уже собралась было уходить, как вдруг рядом с книжным шкафом заметила посторонний предмет – баллончик с ядом от насекомых. Ему положено было находиться в кладовке, однако вместо этого он валялся тут, на полу, со следами зубов Отто. Пес отгрыз даже белый клапан распылителя.
