Еще в коридоре я услышала рвотные позывы Джанни. Он свесился с кровати – глаза широко открыты, лицо побагровело, рот разинут. Его сотрясало изнутри, но – понапрасну. К счастью, я не могла долго ничего удерживать – ни мысль, ни переживание, ни подозрение. Картина опять начала меняться – новые факты, новые версии. Я вспомнила о пушке возле Цитадели. Может быть, внутри этого орудия Джанни заразился какой‐то диковинной экзотической болезнью – метка, посланная дошедшим до точки кипения миром, который размывает границы, делает далекое близким, ниспровергает устои, распространяет старые и новые виды ненависти, доносит сюда чужие войны… Я была в плену страхов и видений. Вселенная здравого смысла, которую я получила, перестав быть подростком, истончалась. Сколько я ни старалась действовать взвешенно, не торопясь, все равно этот мир вращался вокруг меня слишком стремительно; из шара он превратился в тонюсенькую круглую столешницу – настолько тонкую, что если отколоть от нее кусочек, то будет видно, что внутри, в серединке, она полая и вот-вот станет размером с обручальное кольцо, а затем и вовсе исчезнет.
Присев рядом с Джанни, я обхватила его голову и принялась уговаривать: постарайся, чтобы тебя вырвало. Обессиленный, он выплюнул зеленую слюну и, заплакав, упал на подушки.
– Я тебя звал, а ты не приходила, – жаловался он, весь в слезах.
Я вытерла ему глаза и рот. У меня были срочные дела, оправдывалась я, вот почему я его не услышала.
– Это точно, что Отто отравили?
– Нет, конечно.
– Мне сказала Илария.
– Илария та еще выдумщица.
– У меня болит здесь, – прошептал он, показав на затылок, – сильно болит, но не надо свечки.
– Свечки не будет, просто выпей эти капли.
– Меня опять затошнит.
– От капель – нет.
Сын с трудом выпил раствор и откинулся на подушку. Я потрогала его лоб – он горел. Его сухая кожа, горячая, как пирог из духовки, была мне неприятна. Так же, как и удары молотка, которым Илария била в пол. Грохот отдавался во всей квартире.
– Что это? – испуганно спросил Джанни.
– Сосед делает ремонт.
– Мне мешает шум, попроси, чтобы перестал.
– Хорошо, – сказала я и убедила его измерить температуру. Он согласился на это только потому, что я крепко обняла его обеими руками и прижала к себе вместе с градусником.
– Мой мальчик, – стала я напевать, убаюкивая, – мой малыш сейчас выздоровеет.
Через несколько минут, наперекор молотку Иларии, Джанни заснул с полуоткрытыми глазами – розоватая кромка, белесая нить между ресницами. Я немного подождала, меня тревожили его неровное дыхание и подвижность зрачков, что угадывалась под приподнятыми веками. Затем я достала термометр. Ртуть подскочила на самый верх – почти сорок.
С отвращением, как если бы он был живой, я положила градусник на ночной столик. Поправила Джанни простыни, подушку, не отрывая взгляда от его алого разинутого рта – такой бывает у мертвых. Илария словно била прямо по моему мозгу. Нужно прийти в себя, как‐то исправить то, что произошло со мной ночью и днем. Это мои дети, пыталась убедить я себя, моя кровь. Даже если неведомо, о какой женщине мечтал Марио, когда делал их; даже если я верила, что была Ольгой, когда мы их зачинали; даже если сейчас мой муженек ценит только девчонку по имени Карла, свое новое заблуждение, и не признает во мне ни тела, ни физиологии, которую он мне приписывал, чтобы полюбить и оплодотворить; даже если и я сама – теперь я это знала – не была той Ольгой, какой себя представляла; даже если, о боже, я была собрана из разрозненных частей, из множества кубистских, чуждых мне изображений, – все равно эти создания были моими, рожденными моим телом, и я за них в ответе.
Поэтому с неимоверным усилием, на грани физических возможностей, я поднялась на ноги. Необходимо опомниться, понять. Необходимо восстановить связи с внешним миром.
Куда я дела мобильник? Когда я его разбила, куда положила обломки? Я направилась в спальню и принялась искать в ночном столике – они лежали там, две фиолетовые половинки.
