Подняв баллончик, я внимательно его осмотрела, растерянно огляделась по сторонам и увидела, что в комнате снова появились муравьи. Они бежали цепочкой по низу книжного шкафа, они вернулись, чтобы оккупировать квартиру; возможно, только эта черная нить и удерживала тут все в целости, не давая нашему жилищу распасться на части. Если бы не их упрямство, то Илария сейчас разбивала бы пол намного дальше от меня, чем есть на самом деле, детская, где лежит больной Джанни, превратилась бы в неприступную крепость с поднятым мостом, а кабинет, в котором умирает Отто, – в лепрозорий, куда никому нет ходу. Ну, а мои чувства, мысли, воспоминания о пережитом, чужие страны и мой родной город, стол, под которым я слушала истории матери, рассыпались бы в этом раскаленном августовском сиянии в пыль. Оставь муравьев в покое! Возможно, это не тот враг, с которым стоит бороться: не нужно было их травить. Цельность предметов иногда зависит от весьма неприятных вещей, хотя и кажется, что они только нарушают связи.
Эту последнюю мысль я озвучила таким громким голосом, что от неожиданности даже подскочила: голос был не мой. Я четко его слышала, он даже перекрыл гул от прилежных ударов Иларии. Я перевела взгляд с баллончика, который держала в руках, на письменный стол. Тело
И хотя я не тронулась с места, мне было видно, что именно она писала. Свои заметки – на моих страницах. Эта комната очень большая, она пишет моим почерком, я не могу собраться с мыслями, я не понимаю, где нахожусь, что я делаю и почему. Долгая ночь все тянется и никак не проходит, поэтому муж меня и бросил, он хотел, чтобы ночи мчались, быстро мчались до тех пор, пока он не состарится и не умрет. Чтобы писать хорошо, чтобы докопаться до сути вещей, мне требуется маленькое безопасное укрытие. Нужно отбросить прочь все лишнее. Сузить пространство. Писать правдиво – значит говорить из глубин материнского чрева. Переверни страницу, Ольга, еще раз начни все сначала.
Я не спала прошлой ночью, сказала мне женщина за письменным столом. Однако я помнила, как ложилась в постель. Я немного поспала, встала, опять заснула. Наверное, я упала на простыни очень поздно, всем телом, поперек кровати: поэтому и проснулась утром в непривычном положении.
Будь внимательна, пересмотри все факты. Еще ночью что‐то во мне подалось и сломалось. Рассудок и память мне изменили – такое случается от большого горя. Я убедила себя, что иду спать, а на самом деле не пошла. Или же я легла, а затем встала. Непослушное тело. Оно писало в моей тетради. Исписывало страницу за страницей. Оно писало левой рукой, чтобы побороть страх, преодолеть унижение. Скорее всего, все было именно так.
Я встряхнула баллончик: может быть, я целую ночь сражалась с муравьями – безуспешно. Я разбрызгала яд по всей квартире, поэтому Отто при смерти, а Джанни тошнит. Но может, и нет. Мои темные стороны выдумывали для Ольги мнимые грехи. То, что я видела себя неряшливой, безответственной, ни на что не способной, катящейся вниз, могло усугубить реальное положение вещей и помешать установить рамки, понять, кто я есть на самом деле.
Поставив баллончик на полку, я тихонечко попятилась к двери, словно не хотела мешать женщине за письменным столом, которая снова взялась за ручку, и Иларии, не прекращавшей стучать по полу. Я опять направилась в ванную, отбиваясь от мнимой вины. Бедный мальчик, мой ласковый сынок. Я принялась искать в аптечке новалгин, а найдя, накапала двенадцать капель (ровно двенадцать) в стакан с водой. Неужели я была такой невнимательной? Неужели ночью я распрыскала весь яд и не открыла окна?
