А утром с особым рвением принялась заботиться о Джанни с Иларией. Мне показалось, что они все еще с опаской наблюдают за мной: стала ли я прежней мамой – или их ждут новые превращения? Я старалась их успокоить, как могла. Я читала им сказки, часами играла в скучные игры – та непрочная нить радости, которая сдерживала приступы отчаяния, натянулась до предела. Дети как будто сговорились и не упоминали при мне об отце, даже когда речь заходила о смерти Отто. Я начала тревожиться, что они боятся ранить меня и опять подтолкнуть к краю пропасти. Поэтому сама принялась говорить о Марио, вспоминать старые истории, в которых он проявил смекалку, находчивость или отчаянную смелость. Не знаю, какое впечатление производили на них мои рассказы: конечно, слушали они увлеченно и иногда довольно улыбались. А вот во мне все эти истории вызывали только раздражение. Пока я говорила, я чувствовала, что мне неприятно само присутствие Марио в моей памяти.
В следующий свой визит педиатр нашел, что Джанни отлично выглядит и совершенно здоров.
– Синьор Джованни, – сказал он, – вы так порозовели! Вы точно уверены, что не превратились в поросенка?
В гостиной, убедившись, что нас не услышат дети, я спросила у него – скорее для себя самой: а нет ли моей вины в болезни Джанни? Мог ли сын отравиться ядом, который я разбрызгала как‐то ночью по квартире от муравьев? Он заверил меня, что это невозможно, ведь Илария абсолютно здорова.
– А собака? – спросила я, протянув ему искусанный баллончик без распылителя.
Врач осмотрел его с растерянным видом и ответил, что не может сказать ничего определенного. Потом он вернулся в детскую, чтобы попрощаться с ребятами.
– Синьорина Илли, синьор Джованни, с превеликим сожалением вынужден откланяться. Надеюсь, что скоро вы опять заболеете и я буду иметь честь вас навестить.
Детей его слова подбодрили. После его ухода мы еще несколько дней почтительно взаимно раскланивались, именуя друг друга синьором Джованни, синьорой мамой и синьориной Илли. Чтобы создать вокруг них теплую атмосферу, я стремилась вернуться к нашему прежнему распорядку, словно больной, который после выписки из больницы старается влиться в нормальную жизнь, чтобы не попасть туда снова. Я с головой окунулась в готовку, осваивая новые рецепты. Я снова резала, жарила и парила. Я даже попыталась что‐то испечь, хотя выпечка мне никогда не удавалась.
Однако иногда, как я ни старалась, у меня не выходило быть такой деятельной и приветливой, как мне хотелось. Некоторые вещи все еще меня беспокоили. Я могла забыть на плите кастрюлю и не почувствовать запах гари. Меня начинало мутить при виде зеленых пятен петрушки, перемешанных с красной кожицей помидоров и плававших в жирной воде забитой раковины. Я не могла с прежним спокойствием смотреть на липкие объедки, которые дети оставляли то на столе, то на полу. Натирая на терке сыр, я делала это настолько машинально, настолько бессознательно и безотчетно, что ранила себе острым металлом ногти и пальцы. А еще – раньше этого не случалось – я часто запиралась в ванной и одержимо изучала свое тело. Я ощупывала грудь, скользила рукой по складкам на животе. С помощью маленького зеркальца я рассматривала вагину – насколько она износилась, проверяла, не вырос ли у меня второй подбородок, не появились ли морщинки на верхней губе. Я опасалась, что усилия, которые я приложила, чтобы не потерять себя, прибавили мне возраста. Мне казалось, что волосы поредели и в них прибыло седины, а значит, следовало покраситься. И они все время выглядели жирными, так что я то и дело мыла голову, а затем сушила волосы с тысячью предосторожностей.
Но больше всего меня страшили неуловимые образы, обрывки слогов в моей голове. Хватало одной мысли, которую я не могла зафиксировать, фиолетовой вспышки смыслов, зеленого иероглифа в мозгу, чтобы я начала паниковать: мне казалось, что болезнь возвращается. Меня пугало, что в углах квартиры снова могут поселиться нечеткие, промозглые тени – черные клубы, передвигающиеся стремительно и шумно. Поэтому я то и дело включала и выключала телевизор, чтобы не оставаться наедине с самой собой, или напевала колыбельную на языке моего детства, или чуть не плакала перед пустой миской Отто возле холодильника, или в приступе сонливости ложилась на диван и водила по себе руками – от этого на коже оставались следы ногтей.
