– Ты меня не слышала! – прокричала Илария. – Я тебя звала, а ты меня не слышала. Ты таращила глаза и делала ужасные вещи. Я все расскажу папе.
Я взглянула на сильный порез над коленом, на струйку крови. Забрав у нее нож, я швырнула его в открытую дверь кладовки.
– Эта игра закончилась, – сказала я. – Ты не умеешь в нее играть. А теперь, будь добра, веди себя хорошо и стой тут. Мы заперты, как в тюрьме, и твой отец нам не поможет. Смотри, что ты натворила!
– Так тебе и надо! – ответила она с глазами полными слез.
Глубоко вздохнув, я постаралась успокоиться.
– Вот только не плачь, не вздумай плакать…
Что еще сказать и как поступить в такой ситуации, я не знала. Мне казалось, я все испробовала, единственное, что оставалось – четко обрисовать и принять положение вещей.
Притворно бодрым голосом я скомандовала:
– В доме двое больных, Джанни и Отто. Сейчас же вытри слезы и ступай к брату, а я проверю, как там Отто.
– Я должна быть рядом с тобой и колоть тебя. Ты же сама сказала.
– Я ошиблась. Джанни один, кому‐то нужно трогать его лоб, класть на него холодные монеты. Я не могу делать все сама.
Я подтолкнула ее в сторону гостиной, но она уперлась:
– А если ты опять забудешься, кто тебе поможет?
Я взглянула на длинный порез на ноге, из которого все еще сочилась кровь.
– Ты зови меня время от времени. Этого будет достаточно, чтобы я опомнилась.
Хорошенько подумав, она сказала:
– Ладно, только приходи побыстрее. Мне скучно с Джанни, он не умеет играть.
Ее последняя фраза огорчила меня. Это прямое упоминание игры давало понять, что Илария вовсе не хотела забавляться: она начала по‐настоящему тревожиться за меня. Если я несла ответственность за двух больных, то она почти готова была осознать, что ей предстоит выхаживать трех подопечных. Бедная, бедная малышка. Совсем одна, она втайне ждала отца, который все не приходил. Этот сумбурный день перестал быть для нее развлечением. Ощутив ее беспокойство, я добавила его к своему. Как все изменчиво и непостоянно. С каждым шагом к комнате Джанни или Отто во мне рос страх, что я покажусь Иларии больной, что она заметит: я не знаю, как поступить при виде этого зрелища распада. Нужно сохранить рассудок и ясную память – верные спутники здоровья, они всегда идут с ним рука об руку.
Втолкнув девочку в комнату, я посмотрела на Джанни, который все еще спал, и вышла, естественным жестом заперев за собой дверь. Не обращая внимания на дочкины протесты, вопли и стук в дверь, я отправилась туда, где лежал Отто. Я понятия не имела, что случилось с собакой. Илария души в ней не чаяла, поэтому я хотела оградить девочку от ужасающих сцен. Я должна оберегать ее, вот истинная причина моего беспокойства, и от осознания этого мне стало лучше. Рассудочный план по защите детей постепенно сделался необходимостью, основной моей заботой: это показалось мне добрым знаком.
В кабинете витал скверный запах смерти. Я осторожно вошла внутрь. Отто не пошевелился, не сдвинулся ни на миллиметр. Я склонилась над ним, затем опустилась на пол.
Для начала я увидела муравьев – они добрались и сюда. Копошились в вязкой луже, которая растеклась за спиной у пса. Но Отто сейчас было не до них. Он весь как‐то посерел – растерявший цвета островок при последнем издыхании. Его морда, вся в зеленоватой слюне, стекавшей с клыков, казалась ржавчиной на плитках пола и словно бы тонула в них. Глаза пса были закрыты.
– Прости меня, – сказала я.
Я провела рукой по его мохнатой шее, он дернулся, приоткрыл пасть и угрожающе зарычал. Мне хотелось, чтобы он простил меня – за то, что я, может быть, с ним сделала, и за то, чего сделать не смогла. Притянув его к себе, я положила его морду себе на колени. От него исходило нездоровое тепло, проникавшее мне прямо в кровь. Он слегка пошевелил ушами и хвостом. Это показалось мне хорошим знаком, даже его дыхание стало не таким тяжелым. Большие пятна слюны, блестевшей, как лак, вокруг черной пасти, казалось, замерзли, будто больше не было нужды в этих свидетельствах страдания.
