Каррано был сама доброта. Он завернул Отто в пластиковый мешок, который нашел у себя в подвале, погрузил в машину и, оставив мне свой мобильный, поехал за город, чтобы закопать труп.
Я сразу же позвонила педиатру, мне повезло, я застала его в городе, несмотря на сезон отпусков. Пока я подробно описывала симптомы Джанни, у меня так сильно стучало в висках, что я боялась, как бы этот стук не оглушил доктора через телефонную трубку. Сердце опять заполняло грудную клетку, она не была больше пустой.
В разговоре с доктором я не упускала подробностей, стараясь быть точной; одновременно я бродила по квартире, проверяя связи между отдельными ее мирами, трогая вещи, и после каждого легкого прикосновения к безделушкам, к ящику стола, к компьютеру, к книгам, к тетрадям, к дверной ручке повторяла: худшее уже позади.
Внимательно меня выслушав, врач заверил, что беспокоиться не о чем, и добавил, что навестит Джанни нынче же вечером. Затем я долго стояла под душем, холодная вода как иголками колола кожу, и я ощущала на себе весь мрак последних месяцев, последних часов. На краю раковины лежали кольца, оставленные там мною после пробуждения, я надела на палец то, что с аквамарином, а обручальное без тени сожаления спустила в канализационное отверстие. Осмотрев рану от укола Иларии, я продезинфицировала ее и перевязала. Затем не спеша отделила белое белье от цветного и включила стиральную машину. Мне хотелось погрузиться в обыденность, хотя я отлично понимала, что мое тело все еще мечется, вибрирует, будто я увидела на дне ямы отвратительное ядовитое насекомое и отпрянула, взмахнув руками и брыкаясь. Мне нужно, сказала я себе, заново освоить уверенную поступь того, кто твердо знает, куда он идет и зачем.
Поэтому я сконцентрировалась на мысли о детях: нужно сказать им, что Отто больше нет. Я тщательно подобрала слова и говорила голосом, каким обычно читала им сказки, но все равно Илария долго плакала, а Джанни, который поначалу мрачно и угрожающе твердил, что нужно позвонить Марио, вскоре снова стал жаловаться на головную боль и тошноту.
Я все еще успокаивала их обоих, когда вернулся Каррано. Я впустила его, но держалась с ним довольно холодно, несмотря на выказанную им предупредительность. Дети то и дело окликали меня из соседней комнаты. Они‐то думали, что это Каррано отравил собаку, и потому не хотели, чтобы я его впускала и уж тем более вела с ним разговоры.
Да и я, почувствовав исходивший от него запах свежей земли, ощутила что‐то вроде омерзения и потому на его застенчиво-дружеские фразы отвечала односложными репликами – словно редкие капли воды падали из неисправного крана.
Он попробовал было рассказать мне, как похоронил пса, но поскольку я не проявила интереса ни к тому, где находится могила, ни к подробностям этого, как он выразился, печального поручения и постоянно перебивала его, крича детям: “Тихо! Сейчас приду!”, то он смутился и сменил тему разговора. Чтобы перекрыть детские крики, он начал рассказывать о своей матери и о трудностях ухода за стариками. Он распространялся об этом до тех пор, пока я не ответила, что сыновья с матерями-долгожительницами, по‐настоящему не сталкиваясь со смертью, рискуют так никогда и не повзрослеть. Это его задело, и он с недовольным видом удалился.
В тот день он больше не пытался меня увидеть. Я оставила розу чахнуть в вазе на моем письменном столе. Эта ваза грустила без цветов с тех давних времен, когда Марио дарил мне на каждый день рождения по каттлее, подражая Свану – персонажу Пруста. К вечеру бутон почернел и поник. Я выбросила розу в мусорное ведро.
Педиатр пришел после ужина. Это был пожилой господин, худой как щепка, который очень нравился детям, потому что всегда им кланялся и величал их не иначе как синьор Джованни и синьорина Илли.
– Синьор Джованни, – сказал он, – немедленно покажите мне свой язык!
Он внимательно осмотрел ребенка и сказал, что Джанни, скорее всего, подхватил летний вирус, вызывающий кишечные расстройства. Впрочем, он не исключал вероятность того, что мальчик мог съесть что‐нибудь испорченное, например, яйцо, или же – как он сказал мне, понизив голос, когда мы вышли в гостиную, – отреагировать так на какое‐нибудь сильное потрясение.
Пока он, сидя за письменным столом, выписывал рецепт, я спокойно рассказала ему, словно старому другу, и о разводе с Марио, и об ужасном сегодняшнем дне, и о смерти Отто. Он внимательно и терпеливо меня выслушал, покачал с неодобрением головой и назначил детям лактозные ферменты и нежность, а мне – травяной отвар и отдых. Он пообещал зайти через несколько дней.
Я спала долго и крепко.
