Вечером Джанни, который пришел в мою спальню, чтобы, как обычно, попрощаться перед сном, внезапно обнял меня и громко чмокнул в щеку, перемазав ее слюной; затем он побежал к сестре в детскую, чтобы там посмеяться. С тех пор они стали критиковать все, что я делаю. И одновременно откровенно восхищаться Карлой. Они загадывали мне загадки, которым их научила она и на которые я, конечно же, не знала ответа; они хвалили новый дом Марио, называя нашу квартиру некрасивой и грязной. Джанни стал просто невыносим. Он орал без всякой причины, он ломал вещи, он дрался с одноклассниками и лупил сестру, а иногда злился на самого себя и пытался укусить то собственное предплечье, то руку.
Однажды в ноябре они с сестрой купили себе, возвращаясь из школы, по огромному мороженому. Я не знаю в точности, что именно тогда произошло. Возможно, Джанни, прикончив свой рожок, попытался забрать мороженое у Иларии – он был прожорливым и всегда хотел есть. Короче говоря, он толкнул ее настолько сильно, что она влетела в идущего впереди шестнадцатилетнего парня и испачкала ему рубашку сливками и шоколадом.
Поначалу парня озаботили только пятна на рубашке, но затем он разозлился и стал задирать Иларию. Джанни ударил его рюкзаком по лицу, а потом укусил за руку и разжал челюсти, только когда обидчик принялся отбиваться от него свободной рукой.
Вернувшись с работы, я отперла дверь и услышала голос Каррано. Он болтал в гостиной с детьми. Поначалу я рассердилась: что он делает в моей квартире, если ему не давали разрешения войти? Но при виде Джанни с синяком под глазом и рассеченной верхней губой я забыла о Каррано и, встревоженная, бросилась к ребенку.
И только позже я узнала, что Каррано, который шел домой, увидел, что дети попали в передрягу. Он оттащил Джанни от разъяренного парня, успокоил совсем павшую духом Иларию и привел детей домой. Мало того: он даже поднял им настроение своими историями о драках, в которых ему доводилось участвовать в детстве. Так что теперь ребята отпихивали меня и просили соседа рассказать что‐нибудь еще.
Я поблагодарила его и за эту, и за все прочие оказанные нам услуги. Он выглядел довольным, вот только перед самым уходом опять совершил ошибку, сказав то, чего говорить не стоило. Уже в дверях он спросил:
– Может, они еще слишком маленькие, чтобы возвращаться домой одним?
На что я ответила:
– Маленькие или нет, но по‐другому не получается.
– Я мог бы иногда позаботиться о них, – отважился Каррано.
Я снова его поблагодарила, но уже более холодно. Добавив, что со всем справлюсь сама, я закрыла за ним дверь.
После этого происшествия Джанни и Илария не исправились – они продолжали наказывать меня за неясные, воображаемые грехи, которых я не совершала и которые были всего лишь мрачными детскими фантазиями. Внезапно, по совершенно необъяснимым причинам, они перестали относиться к Каррано как к врагу – раньше они всегда называли его “убийца Отто”, а теперь, когда мы встречались в подъезде, дружески здоровались с ним как с товарищем по играм. В ответ он довольно жалко подмигивал или сдержанно махал рукой. Казалось, он боялся переступить некую черту и обидеть меня; однако же детям этого было мало, они хотели большего.
– Привет, Альдо! – кричал Джанни и твердил это до тех пор, пока Каррано не бормотал, низко опустив голову: “Привет, Джанни”.
Я одергивала сына, говоря:
– Что это еще за фамильярность? Веди себя как положено.
Но он, не обращая на мои слова внимания, начинал выдвигать требования: хочу проколоть ухо, хочу сережку, завтра же выкрашу волосы в зеленый цвет.
