По воскресеньям, когда Марио не мог забрать детей – а случалось это довольно часто, – квартира напитывалась нервозностью, упреками, скандалами. В итоге я вела их в парк, где они до умопомрачения катались на аттракционах, пока осенний ветер срывал с деревьев желтые и красные листья и бросал их на брусчатку или устилал ими зеркальную гладь По. Иногда, когда на улице было туманно и сыро, мы ездили в центр. Дети гонялись друг за дружкой вокруг белых фонтанных струй, вырывавшихся из‐под земли, а я слонялась рядом, пытаясь справиться с жужжащим роем изменчивых образов и толкотней голосов, которые в моменты слабости все еще возвращались в мою голову. Временами, когда мне становилось особенно не по себе, я пыталась разобрать под туринским выговором южный акцент: так я заново обретала хрупкое, обманчивое ощущение своего детства, впечатления прошлых, накопленных лет, восстанавливала верное расстояние между настоящим и прошедшим. Я частенько сидела на ступеньках позади памятника Эммануилу Филиберту, пока Джанни, вооруженный трескучим, фантастического вида автоматом, подаренным ему отцом, рассказывал сестре о войне 1915–1918 годов, завороженный количеством убитых тогда солдат, черными лицами бронзовых бойцов и ружьями у их ног. Переведя взгляд на клумбу, я рассматривала три вытяжные трубы, которые чопорно и загадочно высились над травой, так что казалось, будто они охраняют серый замок, как перископы. Я чувствовала, что ничто, ничто не может меня утешить, хотя, думалось мне, вот же я, сижу сейчас здесь, а мои дети, живые и здоровые, играют друг с дружкой, боль отстоялась, она унизила, но не сломила меня. Кончиками пальцев я то и дело через чулок касалась шрама, оставленного Иларией.
А затем произошло кое‐что, удивившее и встревожившее меня. Посреди недели в конце рабочего дня я получила голосовое сообщение от Леа. Она предлагала сходить с нею вечером на концерт – это, мол, для нее важно. Она говорила на слегка повышенных тонах и была многословна, как всегда, когда речь шла о средневековой музыке, поклонницей которой Леа являлась. Мне не хотелось никуда идти, но, как часто случалось в ту пору моей жизни, я себя пересилила. Потом я вдруг испугалась, что она тайком подстроила еще одну встречу с ветеринаром, и засомневалась: у меня не было желания провести весь вечер в напряжении. Однако в конце концов я решила – будет там ветеринар или нет, но концерт поможет мне отдохнуть, музыка имеет дивное свойство ослаблять узлы, какие вяжут нервы вокруг наших эмоций. Я принялась обзванивать знакомых, ища того, кто сможет присмотреть за Джанни и Иларией. А потом еще и убеждала детей, что люди, к которым я их отвезу, совсем не такие ужасные, как им кажется. Наконец ребята согласились, хотя Илария и выпалила:
– Ну, раз уж тебя никогда нет дома, разреши нам все время жить с папой!
Я ничего не ответила. Каждое мое желание наорать на них сопровождалось страхом, что я опять ступлю на темный путь и потеряю себя, поэтому я предпочитала сдерживаться. Встретившись с Леа, я вздохнула с облегчением – она пришла одна. Мы поехали на такси за город, в маленький театр, напоминавший ореховую скорлупку – совсем гладкий, без единого угла. Леа была тут как рыба в воде, ее все знали. Да и я чувствовала себя неплохо, купаясь в лучах ее славы.
Некоторое время зальчик полнился гулом голосов, окликами, ответными приветствиями, там висело облако духов и вздохов. Наконец мы сели, воцарилась тишина, погас свет, вышли музыканты и певица.
– Они великолепны, – прошептала Леа мне на ухо.
Я ничего не ответила. Я не верила своим глазам: среди музыкантов я сразу узнала Каррано. В свете софитов он казался другим, более высоким. Строен, элегантен, каждый жест ярок и привлекает внимание, волосы блестят, словно драгоценный металл.
Едва он коснулся своей виолончели, как всякое сходство с человеком, живущим со мной по соседству, напрочь испарилось. Он стал ликующей галлюцинацией разума, телом, состоявшим из соблазнительных аномалий, которое, казалось, исторгало из себя невероятные звуки и передавало их инструменту – виолончель являлась частью его самого, она была живой, она родилась из его груди, его ног, плеч, рук, из его восторженных глаз, из его рта.
Ведомая музыкой, совершенно спокойная, я снова очутилась в квартире Каррано – бутылка вина на столе, то пустые, то полные бокалы, темный полог пятничной ночи, нагое мужское тело, язык, секс. Я искала в воспоминаниях – в мужчине в халате, мужчине той ночи – черты другого человека, того, кто играл сейчас на сцене, но не находила их. Что за абсурд, подумала я. Дойдя до кульминации в личных отношениях с этим искусным и обольстительным человеком, я так его и не поняла. Сейчас мне казалось, что тогда я была с кем‐то другим, с тем, кто занял его место… а возможно, это был ночной кошмар из моей юности или фантом, явившийся отчаявшейся женщине. Где я? В какой мир я окунулась, а в каком вынырнула на поверхность? Для какой жизни я возродилась? И зачем?
– Что случилось? – спросила Леа, обеспокоенная моим состоянием.
Я прошептала:
