Дни Солнца полностью

Это был шоковый обморок.

Сознание вернулось к нему, пока он лежал на кушетке в другой палате и хирург, пропитывая зеленкой шов на его сломанном носу, делал распоряжения насчет повязки. Еще не открыв глаз, Александр понял, что с ним случилось, из разговора между хирургом и кем-то из телохранителей Государыни, бывшим тут же, возле кушетки. Стало ясно и то, что произошло с братом: два часа назад Иван сделал себе смертельную инъекцию морфина, который бог знает как вытащил из опечатанного сейфа.

Голова гудела, в горле ходил ком, в животе была тошная тяжесть. Все хирургические манипуляции отзывались в нем как через полотенце. И, подобно ватным тыканьям в лицо, в сознании эхом толклись слова, что Государыня в припадке горя прогнала его от смертного ложа Ивана, когда увидела, что он хочет оттеснить ее от кровати. Сам Александр не мог пока ни согласиться с этими словами, ни усомниться в них. Поначалу он вообще воспринял их как рассказ о неизвестном негодяе, посмевшем встать между Государыней и смертью ее ребенка. В мыслях его царил сонный разброд. Свет операционной люстры резал глаза даже сквозь веки. Собственное тело, будто мог отлежать всего себя целиком, он ощущал чем-то вроде душного костюма. От случившегося в палате Ивана контузия оставила лишь впечатление невесомости, простого и легкого выхода за кулисы безобразного действа, в котором, единственный из его участников, он так и не сумел разглядеть ничего страшного. По-настоящему страшное – это он помнил прекрасно, контузии тут уже не хватило пороху – отъединилось от него выстрелом в брата из духового ружья, но да неужто за такие мозговые фокусы полагалось бить головой о стену?

Повязка, закрепленная пластырем на переносице и щеках, застила снизу почти до половины правый глаз, поэтому первое время – пока оставался на кушетке и затем спускался по лестнице под руку с санитаром – Александр чувствовал себя так, словно лежал лицом в горячем сугробе.

Вестибюль по-прежнему пустовал, и, хотя со стороны Ивановой палаты был слышен гул множества голосов, оказался почему-то погружен в темноту. Сейчас во всем зале горела только лампа на вахтенном столе. Прежде чем шагнуть через порог тамбура, Александр бросил взгляд на дежурного гвардейца. Тот стоял, уткнувшись в стену лбом.

В парке бушевал дождь. Кровля крыльца гудела и трещала под струями, бившими с крыши здания. Госпитальный двор поглотила бурлящая лужа. Санитар возвратился в вестибюль, чтобы вызвать машину. Александр привалился спиной к косяку двери. Ему ни с того ни с сего вспомнилась детская мечта: сбежать из Дворца, спрятаться в дремучем лесу, «показать им всем», после долгих лет поиска его вызволяют из медвежьей берлоги, уговаривают вернуться домой, предлагают торт со свечками, но главный итог побега, конечно, не свечки, а то, что мать прилюдно просит у него прощения.

Привыкая смотреть поверх повязки, он механически взглянул в другой угол крыльца и увидел на скамье девушку с большой собакой в ногах. В девушке он тотчас признал ее, в собаке – Ллойда, однако узнавание это было так же тупо и бесчувственно, как толчки в замороженное лицо. Он вполне давал себе отчет, кто перед ним, – притом несколько раз, точно примерялся к забытому слову, повторил про себя: она, – и все-таки продолжал смотреть на нее приветливо и отстраненно, как на занятного чужака. Она тоже приветливо и отстраненно смотрела на него и, скорей всего, не спускала с него глаз, как только он появился на крыльце. Взгляд их был ясный, ни к чему не обязывающий взгляд двух случайно сошедшихся прохожих, каждого при своих заботах. Александру даже представилось, что он смотрит куда-то в обратную сторону, внутрь самого себя. К крыльцу подъехала машина, санитар раскрыл над ним зонт и позвал садиться. Он рассеянно, чуть не ощупью, забрался в салон. Дверца захлопнулась, машина стала разворачиваться, по стеклу пролегли косые струйки. Немного выждав и как бы прислушиваясь к себе, он спросил беззвучно: «ничего?» – подумав, повторил с кивком: «ничего» – и пожал плечами.

«Ничего» – пустое и вместительное это словечко затем долго донимало его. «Ничего», – шептал он, когда вспоминал ее взгляд и чувствовал, что смалодушничал, не заговорив с нею. «Ничего», – приговаривал он, вытирая идущую из носа кровь и глядя на окровавленные пальцы. Постепенно, чем более кошмар пережитого в Ивановой палате настаивался в нем, тем верней он определял ее взгляд уловкой, спасительным обезболивающим. И это было и унизительно, и подло. Унизительно, потому что обезболивающее сейчас и в самом деле требовалось ему, подло – оттого что он чувствовал в себе страшную уверенность в том, что такое обезболивающее могло бы теперь не просто заглушить, но заменить для него все. Абсолютно все.

Полночи, часов до двух, он промаялся под снотворным.