Дни Солнца полностью

Четверть часа спустя его догнал охранник с известием, что приехала княжна Закревская. На недоуменный вопрос Александра: «Зачем?» – гвардеец с готовностью, точно делился секретом, пояснил, что та желает обсудить не терпящее отлагательств «личное». Это было в духе Магды: если ей требовалось видеться с ним, пусть вопреки обстоятельствам, она могла обращать преграду в таран (его охранников – в своих делегатов), не брезгуя ни мольбой, ни флиртом. Однако, вместо того чтобы ответить коротким отказом, Александр стал убеждать гвардейца в том, что не может сейчас никого видеть («…так как это просто дико, смешно…»), и для пущей убедительности прикрывал его зонтом от дождя. Охранник растерянно откланялся. Александр прошел еще немного и сел в ветхой галерее, охватывающей санаторский двор для солнечных ванн. «Что за дура», – думал он, катая по настилу опущенный на концы спиц зонтичный купол. Воспоминание о Магде тянуло отставленную еще с пробуждения мысль, что на госпитальном крыльце, не заговорив с ней, он прозевал что-то очень важное, то, к чему уже не будет возврата вовеки. Он даже приподнял зонт, как будто надеялся увидеть подтверждение этой мысли, но тотчас бросил и повторил: «Дура». Дождь перемежался снегом, белые росчерки пропадали в сыром песке без следа, но по ледяному ветерку с моря чувствовалось, что к ночи будет настоящий снегопад. Закурив, Александр глядел на чаек, качавшихся в воде, и видел себя таким же безмятежным, отдавшимся на волю стихии существом. Заведомо проигрышное противоположение Магды ей дразнило его. Чтобы сгладить неудобное неравенство, он сначала в шутку, примериваясь, но затем всерьез представил Магду на ее месте в госпитале, и это было так отвратительно, что, словно его окликнули, он бросил окурок и встал со скамьи.

В балаганчике его встретил красный от волнения камердинер, сказавший, что звонила Государыня и требовала либо срочно связаться с ней, либо возвращаться во Дворец.

– Не сейчас, – отмахнулся Александр. – Княжна уехала?.. Все. Больше никаких приемов. – Он отдал слуге зажигалку и пошел на второй этаж.

В мансарде были распахнуты окна, открытая дверь балкона поскрипывала на сквозняке. По восточному скату крыши не то разгуливала чайка, не то скребла ветка. Александр запер дверь комнаты, сел на оттоманку и обхватил мокрую голову.

Теперь, когда любая мысль о ней казалась чем-то не сообразным месту, он чувствовал себя как под операционной люстрой: вот-вот должен был явиться некто и возобновить пытку с ватными толчками в лицо. Однако время шло, а пытка не только не возобновлялась, но ему приходилось заставлять себя думать о страшном, чтобы вызвать хотя бы подобие скорби. Страшное же оказывалось почти и не страшно. Единственное, что по-прежнему пугало его, было воспоминание о сне, когда Иван просил о чем-то собачьим лаем.

Он закрыл окна и балкон, промокнýл волосы портьерой и хотел спуститься в натопленную гостиную, но, раздумав, опять сел на оттоманку. Под пальцами на голове проскакивали острые, как искры, крупинки песка. «В углу, в углу», – говорил он про себя. После двух настойчивых телефонных звонков он отключил комнатный аппарат и попросил оставить его в покое, когда затем постучали в дверь. Что-то продолжало скрести по кровле. Он трижды подходил к тому месту под косым потолком, откуда слышался звук, пробовал понять, ветка это или птица, но шарканье, как назло, стихало, он трогал стену и возвращался на оттоманку, забывая, зачем вставал с нее.

Время, отмечаемое шарканьем по крыше, текло так же неравномерно. Только что был день, моросило, как вдруг наступила ночь, повалил снег. Голос камердинера, через дверь звавшего спуститься ужинать, застал Александра на оттоманке, с валиком под головой. Это показалось ему невозможным. Он помнил, как сидел в темноте, как потом на пляже включилось освещение и стало видно, что идет снег, – то есть было непонятно, каким образом он умудрился проспать больше трех часов. Странная мысль, что подобные провалы в сознании могли составлять бытие не его, а кого-то другого, привела его в себя. Выйдя на балкон, он таращился в ненастную мглу залива и топтался на площадке.

– Ничего, – приговаривал он, не слыша себя. – Ничего…

Так, засыпая и пробуждаясь, когда придется, он, как в тумане, провел еще два дня. Погода установилась бессолнечная, сырая, днем накрапывал дождь, ночью шел снег, и круглые сутки, то стихая, то усиливаясь, доносилось скребущее шарканье с кровли. На третий день он уже и рад был бы вернуться во Дворец, но звонки по прямой связи прекратились, а дворня, сочтя наконец его затворничество знаком траура, втихомолку заворачивала всех просителей.

Вызов человечка, служившего личным архивариусом Андрея, он принял случайно, когда на первом этаже, выгнав прислугу на заднее крыльцо, хозяйничала горничная. Человечек обратился с просьбой о «неотложной» аудиенции, Александр ответил согласием, и через полчаса они сошлись в гостиной.