Возбужденный с дороги, человечек отказался от чая и с улыбкой непонимания смотрел на камердинера, возившегося с посудой. Александр придержал слугу за локоть, сказал ему оставить их, но не отпускал, пока не почувствовал на себе тот же взгляд человечка. Камердинер замер. Александр убрал руку. Человечек проводил слугу глазами, привстал, сел, снова привстал и сел, закусил губу и уставился на люстру.
– Что-то случилось? – спросил Александр, подумав, что тот безликий мучитель, которого он выдумал себе, вот он, явился.
– Час тому назад… – ответил человечек вполголоса, не спуская глаз с люстры, поперхнулся и кашлянул. – Час назад у Государыни был удар, второй за сегодня… простите…
Слово «удар» прозвучало с заминкой, и сперва Александр понял его буквально, как удар о что-то твердое, вроде аппаратов жизнеобеспечения. Когда же до него дошло, что у матери второе за день и, скорей всего, сильнейшее кровоизлияние в мозг, он прижал пальцем край повязки на переносице, встал, подошел к окну и уперся кулаками в подоконник.
Пляж блестел от луж, между навалами взморника чайки что-то выклевывали и тащили из песка, над морем парили рваные завесы дождя, а он глядел в туманную бровку деревьев на другой стороне залива, и там, в сосняке, ему рисовалась опушка с берложьим лазом.
Осторожный оклик человечка заставил его вернуться в кресло. Человечек говорил об «ужасном случае» с Иваном, о «нечеловеческих переживаниях» Государыни и «греческом хаосе», царившем теперь во Дворце. Александр не торопил гостя и почти не слышал его. Рассматривая то клокастый край гобелена, висевшего между окнами за спиной человечка, то золотого петушка на вертушке часов в другом простенке, он сравнивал себя с приговоренным к казни.
Человечек беспокойно ерзал в кресле. Взяв в руки пустую чашку на блюдце, он смелел, набирался духу с каждой фразой. Александр продолжал смотреть на гобелен, но уже так, как вглядываются в пустоту перед припадком. Ненастный полдень сгущался в комнате до плотности закатной тени. Свет из-за стекол словно выгорал на полпути.
Так, подгоняемый безотчетным страхом, он взмахнул рукой, чем заставил человечка тоже обернуться к стене, и, путаясь, стал зачем-то рассказывать историю гобелена. Это была репродукция брейгелевского «Зимнего пейзажа с ловушкой для птиц». Какой-то там век. Что-то в картине приглянулось Ивану, и Государыня заказала копию на ковре. Поначалу гобелен висел в покоях брата, затем в госпитале. Иван говорил, бахрома из белых косичек делает его похожим на пролом в настоящую зиму. Ллойд тоже находил сюжет подозрительным и не уставал облаивать его. Но облаивание было только поводом, чтобы гобелен переехал в
Человечек закивал и накрест потер ладонью о ладонь.
– Богатая картина, – заключил он. – Взросление начинается с глаз. Настоящие художники больше прячут, чем рисуют. Нам бы сюда одного. Ведь почти та же история. Одни ходили по льду, другие дергали за веревочки. Ей-богу, ваше высочество…
– Вы о чем? – спросил Александр.
– Брожения на островах начались не с археологии.
– А когда?
– Когда государь не позволил папе… – Человечек надул щеки. – …насчет одной… спецмиссии.
– Спецмиссии? О чем вы?
– То, за что нам предлагали до десяти миллиардов. Двести миллионов сразу, живьем, остальное в долевых проектах…
– Какими деньгами? – снова перебил Александр. Несколько передохнув, но все еще торопея в ожидании
Человечек сложил перед собой ладони, умоляя не прерывать его.
– Все началось по рождении вашего высочества. Мощи стащили в Ватикан, а когда выяснилось, что костям сто лет от силы и часть из них от хорька, дознаваться, кто что откопал, было поздно. – Он уставился в окно… – Почему-то считают, что взрыв этот направлялся против государя. Но по-настоящему рвануло только через двенадцать лет – на площади храма Пресвятой Богородицы…
«Да что ж такое, сколько можно», – подумал Александр.
Человечек замолчал, озадаченный переменой в его лице. Александр кивнул, давая понять, что отвлекся.
– Итогом площади, в свою очередь, считается второй брак Государыни. То есть – Даниил… – Тут ни с того ни с сего человечек встал, подошел к окну, поглядел в обе стороны на пляж, шаркнул ладонью по подоконнику и оперся на него с шалой улыбкой. – Ну, уж это… – Он встряхнул головой. – Простите, ради бога… но здесь надо… Ведь с чего бы комитету окучивать Даниила? Сугубо в интересах бездетного монарха. Но ваша матушка завернула депутацию сватов. Тут-то и является Рождественский комитет. Даниила вынуждают не только отказаться от женитьбы на подруге детства, но заставляют убедить ее, чтоб она приняла предложение государя. Он уговаривает ее. И через день уходит в первый запой. А еще через неделю – голосование в парламенте, то самое…
