Он слегка торопился, как будто в последний момент кто-то мог его окликнуть. Когда у него появилось ощущение, что он вне досягаемости, в голове взорвалась кощунственная радость. Курт призвал себя к сдержанности. Обуздал радость. Дал ей улетучиться маленькими порциями.
Только через триста метров он вспомнил, что забыл Надежду Ивановну. Его шаг замедлился, ему даже пришла мысль повернуть назад, но — с какой стати? Она и без него найдет дорогу домой …. Курт снова тронулся дальше. Прошел по Фуксбау. Добрался до дома номер семь, где Ирина, скорее всего, лежала пьяной на диване…
Миновал номер семь.
Дошел до конца улицы, свернул на Зеевег. Прошел по Зеевегу, где дома тем проще, чем дальше удаляешься от озера. Улица Гейне окончательно вывела из квартала вилл и завела в бывший квартал ткачей, самый старый в Нойендорфе. Здесь дома были такими низкими, что рукой можно было достать водосточный желоб. Курт следовал изгибам коротких, мощеных булыжником улиц — где из распахнутых окон пахло кухней и алкоголем, — носивших имена Клопштока, Уланда и Лессинга[51]. Длиннее была улица Гёте, которая вела мимо кладбища к улице Карла Либкнехта, а та, в свою очередь, была длиннее улицы Гёте. У нойендорфской ратуши Курт мог бы дождаться трамвая — он слышал, как тот варварски визжа поворачивает направо, но пошагал дальше. Добрался до значительно более длинной улицы Фридриха Энгельса, соединяющей Нойендорф с городом, и пересек, как раз когда трамвай с грохотом обогнал его, опасную часть дороги, где постоянно происходили аварии и в конце которой, над стеной железнодорожного депо, с колючей проволокой сверху, уже годами (или десятилетиями?) изгибался блекло-красный транспарант с лозунгом «Социализм победит!»
Листва шелестела под ногами, когда он вышагивал мимо железнодорожного депо. Он перешел по так называемому Длинному мосту, пересек железнодорожное полотно, повернул у гостиницы «Interhotel» и перешел по улице Вильгельма Кюца на Ленин-аллее, самую длинную и, конечно же, самую красивую улицу Потсдама. Он шел по ней два-три километра в сторону пригородов. Улица, казалось, становилась всё темнее. Там, где не светил практически ни один фонарь, он свернул направо.
Гартенштрассе. Второй дом слева. Курт дважды коротко позвонил и подождал, пока на втором этаже не открылось окно.
— Это я, — сказал он.
Тогда в прихожей зажегся свет, на лестнице послышались шаги. В старом замке заскрипел ключ.
— Вот так сюрприз, — удивилась Вера.
Час спустя Курт лежал на спине в Вериной постели, всё в той же позе, в которой Вера, как он говорил, «позаботилась о нем в устной форме», и вдыхал разносящийся по квартире дух жареного шпика, который ни с чем не перепутаешь. Чувствовал он облегчение, смешанное с разочарованием, хотя не был уверен, что это не обычное посткоитальное отрезвление. Приходилось признать, что вышло не совсем так, как он ожидал — спальня Веры (он был здесь последний раз три года назад) казалась ему еще более запущенной и затхлой чем в воспоминаниях. Свет ночника был слишком ярким и высвечивал самым невыгодным образом голубые венки на ее — у него всё еще не было другого слова для них —
Когда после она лежала, прижавшись горячим лицом к его животу, и он чувствовал ее дыхание на волосах на лобке, ему стало немного не по себе от этого легкого насилия. Он долго гладил спину Веры и думал о ее загадочной, длящейся годами готовности быть при случае в его распоряжении. «Жареная картошка», вспомнил он, почему по-немецки такую связь называют «отношениями жареной картошки»? Сбитый с толку Курт понял, что не может ответить на этот простой вопрос, и, наверное, именно это, не только голод, но и желание придать смысл этому странному выражению, навело его на просьбу:
— Можешь пожарить мне картошку?
— Конечно, — ответила Вера, встала и пошла на кухню.
Теперь пахло жареным картофелем — запах детства. Курт закрыл глаза и через долю секунды запах перенес его в прошлое, в спальню родителей, где он (хотя это было запрещено) спрятался под одеялом. Ему казалось, он слышит голос матери:
— Курт, ты идешь?
Он открыл глаза. С секунду удивлялся тем странным обстоятельствам, в которых оказался спустя семьдесят лет. Сел на край кровати. Надел трусы. Надел черный, не слишком свежий носок на левую ногу. И вдруг понял, как раз в тот самый момент, когда рассеянно искал второй, правый носок, что
