Дни убывающего света полностью

— Курт, скажи же что-нибудь!

Вдруг все стали смотреть на него: Анита со своим заострившимся носиком, Мэлих начал кивать, прежде чем Курт успел набрать воздуху, «мопсы» с головами, склоненными под одним углом… Только Тиль, безучастный ко всему этому, настойчиво пытался отправить в свое наполовину парализованное лицо кусок торта.

— Ваше здоровье, — произнес Курт.

— Да, наше здоровье, — повторил Бунке.

Курт опрокинул эту дрянь внутрь. Прожгло, скатилось по капле медленно по пищеводу. По телу стало разливаться тепло, до того места, где несколько часов назад поселился холодок, — не в желудке. Чуть ниже…

Что это, интересно, за орган, который начинаешь ощущать, когда твой сын сбегает из республики?

Партийный орган, подумал Курт, но у него не было настроения шутить на эту тему, и он углубился, чтобы не втягиваться в дискуссию о Горбачеве, в свой торт. Бесполезно, думал он, объяснять этим людям свое мнение о Горбачеве: что Горбачев пошел недостаточно далеко… что он действует без какой-либо концепции и непоследовательно… что в его книге о перестройке нет и следа теоретического подхода…

Он по-прежнему был занят тортом, когда в комнату вошел еще один человек, которого Курт не смог сразу идентифицировать: для этого круга слишком молодая и к тому же слишком красивая женщина, которую он узнал, только когда увидел долговязого двенадцатилетнего подростка, которого та подталкивала в направлении Вильгельма… Вырядилась, посмотрите-ка на нее! Даже туфли на каблуках. Что бы это значило?

Курт смотрел, как оба подошли к креслу Вильгельма, как Мелитта наклонилась к Вильгельму, действительно невероятно короткая юбка, Маркус протянул Вильгельму рисунок, и Курт вспомнил, что Маркус и ему дарил на день рождения рисунок. Какое-то животное, черт побери, его же и в самом деле нужно повесить, подумал Курт и смотрел, как Маркус обходил всех собравшихся — хрупкий, бледный и немного смущенный, точно такой же, как Саша в этом возрасте, подумал он, и тут ему не осталось ничего другого, как прижать Маркуса к себе: просто протянуть ему руку, как всем, было недостаточно. И вдруг он ощутил желание прижать к себе и Мелитту, но он, конечно же, отогнал от себя это желание, но поздоровавшись с ней, подвинулся в сторонку, чтобы рядом можно было приставить стул для нее.

На ней были чулки в рисунок. На свою беду Курт сидел в своем кресле чуть ниже чем она, так что, размышляя, что приветливого ей сказать и глядя на ее чулки в рисунок, сбивался с мыслей. Каждый комплимент, который приходил ему на ум, неожиданно звучал так, будто он хотел исправить прежнее предубеждение, и ему понадобилось какое-то время, чтобы произнести:

— Выглядишь отлично.

— Ты тоже, — ответила Мелитта, взглянув на него большими зелеными глазами.

— Да ну, — отмахнулся Курт, — хотя, честно признаться, я был бы не против, поверить в это.

— А где Ирина? — спросила Мелитта.

— Ирина себя плохо чувствует, — сказал Курт и ждал, что Мелитта спросит теперь о Саше.

Она не спросила, но, возможно, только потому, что в этот момент в комнату вошла Шарлотта, энергично хлопая в ладоши, как воспитательница в детском саду, призывая расшумевшихся гостей к тишине — приехал Заместитель. Вручение ордена!

Курт отложил вилку и откинулся на спинку стула. Выступающий начал сухо, и даже для функционэрра слишком монотонно, зачитывать панегирик, который, за исключением небольших отклонений, был тем же самым, что всегда, когда Вильгельму вручали орден (а это в последнее время происходило чуть ли не ежегодно, очевидно, потому что тот производил впечатление, что настал его последний день рождения — даже тут он умудрился наработать определенное мастерство): боевая биография Вильгельма, из которой с годами исчезло всё, что могло бы представлять интерес, впечатляющее свидетельство тупоумия. Но было и то преимущество, что Курт теперь, когда Мелитта повернулась к докладчику, беззастенчиво мог разглядывать ее чулки. Точнее говоря, ее колготки или, еще точнее, место чуть выше края юбки, он не знал, как оно называется, где кончался рисунок; и то, что Мелитта одернула юбку, сделало всё еще интереснее, так как юбка снова начала соскальзывать, в то время как ее бедра раздвинулись с едва уловимым шорохом.

Курт почувствовал, как внизу живота что-то напряглось, и подумал, должна ли мучить его совесть в виду того обстоятельства, что речь идет о его бывшей снохе… Нет, по-настоящему красивой эта женщина не была, думал Курт, пока выступающий рассказывал, как Вильгельм нашел путь в партию рабочего класса, но, когда он видел ее такой, она ему, честно говоря, очень нравилась. Как раз в «не настолько-красивой» женщине есть свой шарм. Трудно объяснить. Возможно, чтобы это понять, нужно дожить до определенного возраста.