Дни убывающего света полностью

Затем он повернулся к собравшимся на день рождения. Раньше на день рождения Вильгельма, время от времени, приходили интересные люди: Франк Янко, когда-то самый молодой командующий дивизионом интербригады, или Карл Ирвиг, который всё же, вопреки Ульбрихту, хотел проложить немецкий путь к социализму. Или же Стина Шпир, актриса Брехта, которую Шарлотта и Вильгельм знали еще по эмиграции в Мексике. Но имя Янко в доме больше не упоминалось с тех пор, как он из-за каких-то мнимых махинаций отсидел в тюрьме шесть лет; Карл Ирвиг, хоть и исключенный из политбюро, но не впавший в настоящую немилость, как-то просто затерялся; Стина Шпир, которая за праздничным столом всегда рассказывала смешные, но политически ненадежные анекдоты из жизни театра, два или три года назад была окончательно выставлена Шарлоттой из дому, и таким образом всё сколь-нибудь интересные люди постепенно исчезали, пока в итоге не остались вот эти, собравшиеся сегодня: Мэлих, конечно, самый большой почитатель Вильгельма (собственно, неплохой малый, но чуть ли не трагически медлительный умом); жена Мэлиха, всё время чем-то болевшая, бывшая полицейская (блондинка и когда-то настолько симпатичная, что она, если бы не безнадежная чопорность, рассматривалась бы Куртом как вполне подходящий для его коллекции трофей); рядом с нею соседи из дома напротив, похожие друг на друга, как два мопса, чьи имена Курт, как обычно, забыл: муж был раньше завхозом в Сашиной школе, а сейчас выполнял мелкие поручения для Шарлотты и Вильгельма; о жене Курту ничего не было известно, кроме того, что у нее, как говорили, было искусственное анальное отверстие (искусственное анальное отверстие — странная идея); затем был участковый полицейский, товарищ Крюгер, которого Курт видел всегда издалека, когда тот проезжал на велосипеде; конечно же, Бунке, высокое давление, полковник государственной безопасности, который всегда — приветствую, приветствую, где же Ирина! — вел себя так, будто они бог весть какие друзья (при этом они всего лишь раз пригласили его на чай, чтобы поговорить о двух елях в его саду, которые затеняли огурцы Надежды Ивановны); Гарри Ценк тоже как-то приблудился сюда: единственный умный, да просто тертый калач (но притом и достаточно глупый, раз стал ректором так называемой нойендорфской академии); в заключение еще Гертруда Штиллер, всегда красневшая, когда встречалась с ним здесь каждый год: много лет назад Шарлотта хотела свести его с этой женщиной, причем самое постыдное во всём этом было то, что Курт и в самом деле обдумывал такую возможность, пусть и не совсем серьезно, одна из тайн Курта, настолько сокровенная, что он и сам едва помнил о ней; ну а остальных он не знал: какие-то продавщицы, ветераны партии и — господи боже мой — как же он выглядит!

— Ншульт, — пояснил Тиль.

Тильберт Вендт, с которым он состоял в Коммунистическом союзе молодежи в Берлине-Бритц — на год младше его. Курт постарался не слишком явно выдать свой ужас.

— А вообще как?

Глупый вопрос.

— Пще йдет, — ответил Тиль.

— Самое главное, мы еще живы, — утешил Курт и похлопал того по плечу, хотя был уверен, что покончил бы жизнь самоубийством, если б такое случилось с ним.

К торту с жирным сливочным кремом он бы раньше не прикоснулся. Но с тех пор как ему вырезали две трети желудка, ему можно было не опасаться и жирного крема. И кофе он сразу налил, выудил одну из тех древних, испещренных трещинами мексиканских чашек из твердой пластмассы, которые каждый год восполняли недостаток унаследованной от нациста «хорошей посуды». Шарлотта и Вильгельм получили дом со всем добром (точнее говоря, со всем, что осталось в доме после временного пребывания тут советских офицеров). Только столовые приборы с крохотной свастикой, выгравированной под инициалами, они убрали, теперь ели торты на нацистских тарелочках, но столовыми приборами, изготовленными на народном предприятии ГДР.

— Da sdrawstwujet, — произнес Бунке и поднял свою алюминиевую стопку.

И это было одним из достижений ГДР, вместе с той дрянью, что плескалась внутри, и если тридцать три года Курт отказывался пить из алюминиевых стопок коньяк или, еще хуже, гольдбранд[45], то сегодня пришлось.

— За Корбачёва, — предложил Бунке. — За берестройку в ГДР!

Тиль отказался, когда ему протянули стопку. Участковый сделал вид, что ничего не слышал. «Мопсы» сделали по глотку уже на «da sdrawstwujet». Только Мэлих поднял, осторожно оглянувшись по сторонам, свою стопку, но снова опустил, когда Гарри Ценк возразил:

— За Горбачева — да. За перестройку в ГДР — нет.

А жена Мэлиха — ее зовут Анита, как раз вспомнил Курт — оказалась и правда дурой. Настолько, что процитировала высказывание другого Курта, Курта из политбюро (Курт Хагер, которого Курт втайне называл «Курт-засранец») — из интервью, перепечатанного недавно в «НД», данного для западного журнала:

— Если сосед клеит обои, нам не надо тотчас копировать его.

Нойендорфский ветеран партии поддакнул, а Бунке неожиданно повернулся к нему, Курту: